Сегодня мне стукнуло в голову написать заглавный пост. В таких постах обычно пишут про френд-политику, но я не буду, потому что у меня её нет. Если я вижу, что меня френдит живой человек, ведущий жж, я добавляю его в ответ.
Впрочем, общепринято в верхнем посте знакомиться, так что почему бы и нет.
Немножко об этом ЖЖ. То, что вы видите, пока мы не друзья - малая часть. В открытом режиме я, как правило, выкладываю свои мысли по поводу просмотренных спектаклей, фотографии и... ну, какой-нибудь совсем невинный лытдыбр. В закрытом режиме - всё остальное. То есть я не претендую на блог-рецензию, я пишу обо всём по чуть-чуть, о жизни простого живого человека.
Ещё у меня есть биография - рассказ о моей жизни по годам. Она открыта не очень большому количеству читателей и доступна по тэгу lifelines. Если вы захотите прочитать её - напишите мне, я почти не отказываю в этом.
Ну, а если в двух словах, то: я, Рита Паймакова. Родилась 28 мая 1990 года в г. Волжском Волгоградской области, с 2007 года живу в Москве.
Студентка факультета журналистики МГУ им. М.В.Ломоносова. Увлекаюсь фотографией, театром, мечтаю о карьере режиссёра. Полный список интересов, в том числе и предпочтения в литературе, музыке и кинематографе, - на моей страничке вконтакте. Ещё у меня есть котики :)
Люблю, живу, пишу.


Надеюсь, мы подружимся ;-)

Почему в фильмах люди умеют прощать?
Вот так вот,
просто,
открывая сердце,
без условий, а не формально, впоследствие растаскивая по фалагнам и косточкам, а полностью, чисто и глубоко, от всей души, всем своим существом -
ПРОЩАТЬ?!

почему этого не бывает в реальности?

5 мая. Последний день в Латвии. Последний день первого путешествия в настоящую заграничную Европу. Вот удивительно, правда: теперь у меня за спиной уже шесть других стран - мизерное количество для многих, а для меня огромное, потому что никогда не могу быть уверена, что рано или поздно прибавится что-нибудь.
В последний день в Риге мы просто гуляли. Просто наслаждались городом, дышали, мерили шагами брусчатку, пообедали в почти средневековом ресторане Pie Kristapa kunga в паре шагов от нашего местажительства (там вкусно, но оооох как мне стало плохо потом, и до самой ночи было! - отказывающийся работать желудок отомстил).
Допоказываю вам свои фотокарточки и уже закончу свой рассказ...
Вот это - чудесная Esplanāde и я весь вид попортила!

Мы поднимались на смотровую площадку Sv. Pētera baznīca - 71 метр!

( поднимитесь, а потом ещё погуляем, хорошо? )
Вот так вот и было.
Купила подарков для любимых всех и разом. Всё никак не терпится подарить тем, кого ещё не увидела (сейчас все что-то поразъехались и никак никого не увижу, хотя самое важное уже отдала).
А ещё Латвия - страна прекрасных людей! Совершенно прекрасных! Начиная от стюардессы в автобусе, которая укрывала меня одеялком и гладила по голове и заканчивая администратором отеля Мадарой, которая так добро ко мне отнеслась, когда я сидела одна в холле в ожидании часа отъезда, и безымянным таксистом, довозившим до автовокзала.
Это страна кошек, которые сидят комочками на окраинах - пушистые добрые шарики.
Страна велосипедных дорожек и людей, которые на великах не в трениках ездят, а в платишках и костюмчиках.
Страна большой синей реки
зелёной травы
фиолетовых цветов
радостей
горя
солнца
слепого дождя
ветра
моря
цветов
запахов старины
холодных подвалов
кирпичей-солдат-старых-стен
мостовых
...
....
.....
.......
.............
..............................................
всегда - часы.

4 мая 2012
Итак, второй день в Риге начался с завтрака в отеле с видом на город.
Жили мы в отеле City Hotel Teater (ибо рядом с театром), но всё местное население называет его Bruninieks (т.к. находится на улице Bruninieku - рыцарей). Пожалуй, самое прекрасное в этом отеле - администратор Мадара, такая добрая и прекрасная девушка, которая очень мне помогла своим присутствием в последние часы в Риге.
Второе по прекрасности - это процесс завтрака. Потому что вот что:

4 мая в Риге были народные гуляния. Почему, рассказал таксист:
- У нас завтра день независимости.
- От кого?
- От вас!
Мы решили, что нас обязательно поймают и линчуют на главной площади, поэтому поехали на этот день к морюшку.
увидела на вокзале. по-моему, забавно))

Дорога была совсем недолгая - полчаса на электричке. Приехали к Майори, а потом пешком шли до Дзинтари, правда, где знаменитый концертный зал, так и не поняли. Но это всё неважно, разумеется.
Потому что:

( окунуться )
и вот вам немножко меня у морюшка, если вдруг кому интересно.




Ребята, море - это такое чудо... Вы знаете, идёшь, оно пахнет, оно шуршит, живёт, и хочется лечь на белый песок и там вот замереть навсегда-навсегда, стать какой-нибудь глыбой янтаря, которую потом по крупиночкам растащат туристы и может, когда-ни.........................................................................
В общем, уходить оттуда так не хотелось...
Балтийское всё-таки самое любимое для меня и самое дорогое. А воспоминания о Кранце и Самбии всё ещё живы в моей голове, как и слова, некогда произнесённые Шиховой в залитом зеленоградским солнцем дне.
А сам городок похож больше на дачный посёлочек. Но домики эти, эта улочка прямая - всё взывало к памяти того, одного из прекраснейших моментов жизни.

А это милая собаченька. С ней была семейная пара, и она всегда норовила во время хотьбы пролезть у кого-нибудь из хозяев между ног. Я сказала громко Лиле: "Какой пёсик! Такого же хочу!", на что хозяйка обернулась и ответила: "Дааа, у нас тоже когда-то с этого всё началось".

Обедали мы в каком-то ресторанчике. Будете в нём - берите всё, что угодно, кроме венских блинчиков. Они воистину ужасны))))

Потом вернулись в Ригу. И бродили долго по кварталу с домами в Jugendstil. Так что уж простите, я снова вас домиками помучаю

( гуляем дальше )
Наши гули привели нас в барчик Steaks&Beer. Бургер с олениной и чипсы из креветок с икрой и беконом - вот что такое фаст-фуд по-латышски))) ну и пиво там отличнейшее, и бармен крутой.

Вы не подумайте, что мы обжоры, этот бургер был на двоих. И то я потом малость жалела о таком едении)
А в целом, латышская кухня - просто удар. Всё жареное, жирное, тяжёлое и мясное! Жуть, короче. Зато мне очень понравился десерт "хлебный суп" в Lido. Обязательно попробуйте!
А на последок - фотография под названием "где-то в параллельной вселенной"

А я тут, знаете ли, в Риге побывала.
Писать как-то совсем не хочется особо. Город прекрасный, добрый, очень весенний и приветливый. Красивый.
Ехала на автобусе, мне не понравилось - возле границы всюду ремонтные работы, трясёт, жуть, да и вообще не люблю долгие переезды на этом виде транспорта. А начался мой приезд в Ригу с того, что водитель меня обманул: мало того, что за проезд до гостиницы взял 10 лат (хотя по счётчику, когда везли меня уже на вокзал, вышло едва ли 4), так ещё и сдачу с 20ти дал десятью евро, мол, курс 1:1 (а оказалось, что 10 евро=6 лат).
В городе много кисанек, много цветов.
Ладно, поделюсь фотографиями. Буду пока по дням выкладывать с некоторыми комментариями.
Вот первый день - я увидела этот город, мой первый европейский иностранный город. И всё в нём вдруг сказочное, и хотя Рига для меня навеки - город слёз, но сказочная она всё равно.


( прогуляетесь? )

вот так! а вечером настало время для "выхода в свет". и мы пошли в Sky Line bar - он находится на 26 этаже гостиницы.


коктейли у нас были сугубо латышские - на основе рижского бальзама. "26ой этаж" у Лили и "Latvian mojito" у меня


Ну и вот вам некоторое количество видов из окна-) что меня крайне удивило, там человеческие цены и запросто можно сесть у окна. в России бы так точно не получилось)



( ещё немножко )
вот так вот ) потом напишу ещё про другие дни.

Вопрос: Ты мне кого-то напоминаешь. Одну девушку, которую я знал много лет назад. Но неважно, ее больше нет. Один раз мы с ней поругались, даже не помню из-за чего, наговорили друг другу много больных слов, и она ушла, швырнув в меня книжкой. А потом через полчаса вернулась и тихо сказала: «Надень свитер наизнанку!». Я ничего не понял, только смотрю, что свитер на ней надет наизнанку. Я спрашиваю: «Почему?». «В детстве бабушка мне говорила, что если в лесу заблудишься, то нужно переодеть платье наизнанку, чтобы найти дорогу». Я надел свой свитер наизнанку, и действительно, вдруг все злое и жестокое, что накопилось между нами, куда-то исчезло, и мне захотелось так обнять ее, стиснуть, чтобы никогда больше из рук не выпускать.

Ответ: Что с ней стало?

Вопрос: Какая разница.

Ответ: Мне рассказывать дальше?

Вопрос: Как хочешь. Чего ты улыбаешься?

Ответ: Вспомнила что-то. Мне казалось, что все мои подруги красивые, а я — уродина. Я ужасно стеснялась своего тела — меня ошпарили кипятком в детстве на груди и на шее. Всегда куталась, чтобы никто не увидел. В бассейн, на пляж ходила в закрытом купальнике. А так хотелось быть, как все. И вот, помню, я решила закурить — все девчонки курят, а я нет. Подруга все предлагала, а я отказывалась. И тут один раз в сквере взяла предложенную сигарету, попыталась затянуться, поперхнулась. Мимо идет какая-то старуха, остановилась, стала на нас смотреть, качает головой. Потом как закричит на всю улицу: «Вот будете на том свете черту писку сосать!».

Вопрос: А где у тебя ошпаренная кожа? В каком месте?

Ответ: Не покажу.

Вопрос: Над изголовьем дивана была книжная полка. Она взяла какой-то альбом и стала листать. Вдруг говорит: «Почему у нее пупок?». Я не понимаю: «Какой пупок? У кого?». Она показывает мне разворот с Кранахом, там Адам и Ева, и у Евы, действительно, пупок. Я тогда это записал. У меня была толстая записная книжка, и мне казалось важным все записывать. И еще записал, как она отложила альбом — к себе на бедра, получилось, как мини-юбка.

Ответ: Жила и себя не замечала. Это детство. Потом вдруг осознаешь, что ты не просто есть сама по себе, а что ты должна нравиться. Вернее, не должна, а ужасно хочется. Нравиться всем кругом: мужчинам, женщинам, зеркалу, кошке, пассажирам в автобусе, облакам, воде из-под крана. Как будто на тебя наваливают неподъемный мешок и толкают — иди. А с таким грузом и двух шагов сделать невозможно. Я себя не любила. Себя, свое тело. Совершенно не выносила. Было отвратительно, что я вообще существую телесно. Было неприятно, что у меня есть грудь. Это же настоящее мучение — быть видимой каждый день! И ничего сделать невозможно! Прочитала в какой-то книжке, как героиня отрезала себе ресницы ножницами, после чего они отросли так, что можно было положить на них несколько спичек. Сделала то же самое, а отросшие ресницы оказались еще хуже прежних.

Вопрос: Еще помню, мы о чем-то говорили, и я сказал, что существование Бога невозможно доказать. А она возразила, что ничего подобного, очень даже просто. Я сказал: «Докажи!». Она помолчала и ответила, что для этого достаточно всего одной строчки. И прочитала строку из какого-то стихотворения, что птица — это нательный крестик Бога. «Разве нужны еще какие-то доказательства?» — и рассмеялась. Как сейчас вижу, как она остановилась — мы шли поздно вечером вдоль набережной — села на гранитный парапет и стала двигаться глубже, качаясь из стороны в сторону, делая шажки ягодицами.

Ответ: Мне казалось, что на мне, на моей телесной поверхности нарастает что-то не мое, чужое. Я сама по себе, а эта женщина, которой обрастаю, — сама по себе. Я все время краснела и не знала, что с этим делать. Кто-нибудь заговорит со мной — сразу будто парализована, испуганно смотрю, все время кажется, что с одеждой что-то не в порядке. Ни с того ни с сего молния бьет — вдруг колготки поехали? Чувствую себя, как голая, не знаю, что сказать, только руки потеют. Плачу перед сном в мамину подушку, а она меня утешает: «Не будь хмурой дурой. Будь веселой!».

Вопрос: Некуда было приткнуться, и мы просто ходили часами по улицам. Помню, одна бабка у метро продавала вишни в запотевшей стеклянной банке. Мы купили и хотели куда-нибудь сесть, а все скамейки были после дождя мокрые, и мы дошли до пустой детской площадки с разломанными качелями. Я положил на борт песочницы свою сумку с учебниками и сел на нее, а она ко мне на колени. Мы стали есть вишни, они были спелые, и с них капал сок. Косточки мы сначала плевали в песок, покрытый от капель гусиной кожей, усеянный окурками, битым стеклом и пробками от пивных бутылок, стараясь попасть в оставленный каким-то ребенком песочный кулич, обтекший под дождем. А напротив стоял с незапамятных времен памятник погибшим — статуя солдата с отломанной рукой, в которой он, наверно, держал когда-то автомат — из культи торчала арматура. Погибший солдат смотрел белыми пустыми глазницами куда-то вверх, на мокрые кроны деревьев, с которых при порывах ветра начинало снова дождить. Оставшейся рукой он звал кого-то за собой, очевидно, нас, потому что никого больше в скверике не было, мол, пошли, ребята, залезем на те деревья, а оттуда до неба рукой подать! И тогда мы стали косточки не просто выплевывать, а сильно сжимать между пальцев так, что они, скользкие, выстреливали и летели прямо в солдата, оставляя на гипсе — или из чего он там был сделан — вишневые царапины. От сока и косточек мы все сами перемазались, и руки у нас были вишневые. Она стреляла метко, лучше, чем я, и один раз даже попала ему в глаз. На бельме вдруг появился вишневый зрачок, и получилось, что солдат косит одним глазом прямо на нас, мол, как же так, я за вас погиб, а вы в меня косточками! Мы расхохотались и пошли бродить по улицам дальше. А теперь, через столько лет, я знаю, что гипсовый безрукий солдат, глядя нам вслед, думал совсем другое: я погиб для чего-то важного и еще для себя, и если вы стреляли в этом пронизанном дождем и вашей любовью скверике в меня косточками, то пусть так и будет, может, это и есть часть того важного.


Ответ: Мне ведь ничего не надо было — только любить. Будто я была чашка, и ее нужно было налить до краев. Или чулок, который ждет ноги, чтобы осуществиться. Ведь в этом и есть смысл чулка — в ноге. Он для этого только и создан — по образу и подобию. Все во мне было готово, а внутри пустота. И вот летом на каникулы мы с мамой поехали на Рижское взморье. Договорились, что мы — сестры. Она очень хорошо выглядела для своего возраста. Так и ходили, как две сестрички. Там был один латыш, совсем молодой парень, он мне очень нравился. И маме. И вдруг впервые в жизни между нами пробежал холодок. Она — царевна-лебедь, а я — лягушка. У нее завязался с этим латышом роман, и я им мешала. Мама до этого лета была мне почти всем, я хотела быть, как она. А тут вдруг посмотрела на нее совсем другими глазами. И вот однажды на пляже мама играла в волейбол, а я сидела в песке у воды и мучилась оттого, что у меня ничего и никого нет. Вытирала брызги на лице и почувствовала, что кожа на руке — соленая, как тогда, в детстве. И я загадала, что если четвертая волна лизнет мне пальцы на ноге, то у меня будет любовь — огромная, настоящая, на всю жизнь. А волны какие-то бессильные, дохлые, все дальше и дальше от ноги — и вторая, и третья. А четвертая собралась, выгнулась и дотянулась. Все пальцы в рот взяла и пятку песком пощекотала! Что со мной вдруг началось! Сижу и слышу, вижу, вдыхаю все кругом, море, небо, ветер, чаек, людей, но это уже не зрение, не слух, не осязание, не обоняние — а любовь, у меня нет больше ничего своего — ни глаз, ни рук, ни ног, все — ее. Вскочила и полетела по воде в море, в буквальном смысле полетела, как птица, кончиками ног лишь касаясь воды, — ну куда мне столько любви? Что мне с нею делать?

Вопрос: Однажды мы поехали кататься на речном трамвайчике. Собирался дождь, и она взяла дома зонт — большой, допотопный, выцветший, нескладывающийся, на который можно было опираться при ходьбе, как на трость. Мы сидели на палубе, и страшно дуло. Она сбросила босоножки, засунула босые ноги в зонтик, спрятала их там от ветра. Натянула зонт, закрылась спицами с перепонками. Кричит: «Смотри! У меня теперь ног нет, вместо ног — зонт!». Стала поднимать и опускать, как свернутый хвост, постукивая о палубу. Потом сказала: «Слушай, полудевушка-полурыба — это русалка. А полудевушка-полузонтик — это тогда кто же получается?». Я ответил: «Зонтилка». Она засмеялась: «Сам ты зонтилка! Я — параплюйка!».


Ответ: Ты не понимаешь одной вещи! Вот я смотрела по телевизору, как делали опыты с умирающими. Когда человек умирал, его клали на очень чувствительные весы. Целая программа экспериментов. И выяснилось, что после агонии и смерти масса тела уменьшается в среднем на пять граммов. Или десять, не помню. У кого-то больше, у кого-то меньше. Это вес человека в чистом виде, без тела. Назови это как хочешь — душой, квинтэссенцией, пыльцой. И вот эти несколько граммов — они же никуда не исчезают, они где-то здесь. А помножь все это на миллиарды, или сколько там людей десятки и сотни тысяч лет смотрели вечером на закат — квадриллионы? Это же горы, которые давят на наши плечи. Нам говорят, что это атмосферное давление, а это — все то, что было с теми, кто жил до нас, поэтому такая тяжесть. У моряков есть поверье, что души умерших переселяются в чаек, но это не так. Мы — та же самая ветка, но на следующий год. И душа твоего отца-подводника вовсе ни в какой не в чайке. Она в тебе. Вот ты боишься воды, и тебе каждый скажет, что это потому, что в прошлой жизни ты утонул. Но все это ерунда, никакой прошлой жизни нет, жизнь одна, и вот в ней твой отец, ему было тогда девятнадцать лет, лежал со своей лодкой на балтийском дне после неудачной попытки торпедировать немецкий транспорт, который шел в конце войны из Риги в Германию с войсками, а скорее, с беженцами. Он же тебе рассказывал! Вокруг рвались глубинные бомбы, и после одного взрыва отключился аварийный свет, и в полной темноте показалось, что все, конец, что соседний отсек прорвало, потому что оттуда стали стучать в люк, хотя нужно было сидеть молча, что бы ни случилось. И отцу твоему стало так страшно, что этот страх теперь живет в тебе. И вообще все связано, как в дереве, видимое и невидимое, корявое и нежное, вершки и корешки. Корни — это рот. Листья — мальки. Пыльца — любовь. Это только кажется, что все само по себе, что та пластинка, которую слушал твой отец в подвале на перебинтованном изолентой проигрывателе, — отдельно, и Дракула, который хотел сделать людей счастливыми, но не умел, — отдельно, и этот неумолкающий Пиноккио в кальсонах, который опять шуршит своей метелкой — опять что-то другое. Разумеется, человек, кроме тех нескольких граммов, назови их хоть пыльцой, хоть Богом — от названия ничего не поменяется — не только животное, но и растение, и минерал одновременно. Волосы, ногти, кишечник живут по законам растительного мира. С минералом и без того все ясно. Так вот, слепые кишки, которые все никак не могут остановиться, и упрямые волосы, которые не хотят ничего знать, у нас действительно у всех разные. Но вот те летучие граммы — это что-то совсем другое.

Вопрос: Как может быть другим то, чего нет?

Ответ: Твой взгляд, который пристал к отражению лампы на ночном стекле, твой голос, который прячется от тебя под кровать и выпрыгивает в форточку, слова, которые ты пишешь, не говоря уже о молочных зубах, которые собирала твоя мама в баночку из-под вазелина — это уже не ты, но это не значит, что тебя нет. Так и эта ночь, и кусок куста за окном, белый оттого, что на него падает свет лампы, и гул самолета, и короткое пересвистывание соседа с ключом — будто сосед и ключ пожелали друг другу спокойной ночи — все это пройдет к утру, но это ничего не значит.

Вопрос: И если я ничего не слышал о племени Арунта, верящем в камень Эратипу, убежище детских душ, которые через дырку в камне высматривают проходящих мимо женщин, уверенных, что именно таким образом в их горячую мокрую складку попадает ребенок, то это не значит, что этого племени нет. И если где-то в Кольмаре, известном в России лишь как родина убийцы Пушкина, мыло в одной мыльнице превратилось в медузу, а я ничего об этом не знаю, то мое незнание разве доказывает невозможность превращения мыла в медузу? И оттого, что старуха с седьмого этажа вот уже неделю ничего больше не бросает, — это вовсе не значит, что ее больше нет.

Ответ: Ты все такой же. С тобой нельзя ни о чем говорить серьезно. И если кто-то когда-то сказал, что я сплю, будто плыву кролем, и сквозь сон я однажды почувствовала, как он осторожно, чтобы не разбудить, тронул мне ладонь губами, то разве этого не было, если это было?

Вопрос: Я, кажется, начинаю понимать, о чем ты говоришь. Я возвращался сегодня домой и видел на дороге задавленную кошку. Колеса машин укатали ее в бумажный лист. Это в нашем мире она плоская, как тень на асфальте, а на самом деле она объемная, трехмерная, как мы, и на одной странице ловит на балконе лапой снежинки.

Ответ: Конечно! Точка видит строку, для нее это линия, и представляет умом плоскость. Кто-то сейчас эту строчку читает и видит страницу, плоскость, но это лишь отражение, проявление какого-то объемного тела, вот этой старой папки на столе с отпечатком чашки, вот этого мотылька, сходящего с ума по лампе, вот этой неудобной ватной подушки, меня, тебя. О чем ты думаешь?

Вопрос: О том, что тебя больше нигде нет — только на этих страницах.

Ответ: Ты меня совсем не слушаешь!

Вопрос: Извини, продолжай!

Ответ: Так вот, мыслящая тень понимает, что она лишь отражение путника, которого она не может ни увидеть, ни услышать, ни осознать. Она состоит из дороги, и травы, и ступенек, и половиц, и стены, и чего угодно, на что упадет. Она может быть одновременно животным, растением и минералом. Но главное ведь в ней — путник. И вот мы — лишь тень кого-то, кого мы не можем ни увидеть, ни услышать, ни осознать. Наше тело — только тень от другого нашего настоящего существования, вот, потрогай мою коленку!

Вопрос: Шершавая.

Ответ: Все, убери руку!

Вопрос: Но кто тот путник?

Ответ: Что тебе с того? Путник, снег, пыльца — все это слова. Важно лишь, что там, где путник, снег и пыльца — мы единое целое. Ну как тебе объяснить, чтобы ты понял? Вот чувствуешь, запахло паленым — это мотылек попался, обжег крылья о раскаленную лампочку, а за окном снова пошел ночной дождь, но с неба падают не капли, а буквы — к, а, п, л, и — слышишь, барабанят по подоконнику, и запах сгоревшего мотылька — все это буквы. И мы все — единое целое.

Вопрос: Ужасно воняет мотыльком — нужно открыть окно, чтобы проветрилось.

Ответ: Иди, я подожду.

Вопрос: Дождь тихий, невидимый. Когда капли попадают у самого окна в свет лампы — вспыхивают. Крупные, редкие, длинные. Будто это старуха с седьмого этажа бросает мне с балкона белые карандаши, которые никому на всем свете не нужны: берет по одному за кончик и отпускает.

Ответ: Иди скорей сюда! Мне холодно.

Вопрос: Погоди, но ведь мы говорили совсем о другом. О чем?

Ответ: Мы говорим все это время о любви. Мы об этом с тобой никогда не говорили. Будто избегали этого слова. Наверно, казалось несоразмерным: разве можно собрать все, что чувствуешь, в какое-то узкое слово, как в воронку?

Вопрос: И что делать? Придумать другое слово? Новые значки для букв?

Ответ: Ты опять меня дразнишь! Дело же не в слове. Назови это любым другим словом — тем же путником, или пыльцой, или Богом, или, вот хотя бы той же сороконожкой. В одном измерении она спряталась под кирпичом между набухшими, тяжелыми от дождя флоксами, а в другом — она везде. Любовь — это такая особая сороконожка размером с Бога, усталая, как путник, ищущий приюта, и вездесущая, как пыльца. Она надевает каждого из нас, как чулок. Мы сшиты под ее ногу и принимаем ее форму. Она ходит нами. И вот в этой сороконожке мы все едины. У нее не сорок ног, а столько, сколько у человечества. Она состоит из нас, как из клеток, каждая клетка — сама по себе, но может жить только одним общим дыханием. Просто мы не осознаем, что живем в невидимом и неосязаемом четвертом измерении, которое и есть сороконожка-любовь, а видим себя только в третьем — как та раскатанная по дороге кошка, которая на самом деле жива и ловит лапой снежинки.

Вопрос: У тебя ледяные ноги.


Ответ: Думала о тебе и понимала, что эта любовь — первая и последняя, ее никогда еще не было и никогда больше не будет. До нас не было и после не будет: тех вишневых косточек, кефира на твоей обгоревшей спине, пластыря на моем животе, который не хотел отдираться. Или вспомни тот вечер на Клязьме, когда мы стояли и смотрели, как лошадь под яблоней тянулась губами к яблоку, и набежавшее облако поменяло ее масть. Или как перед сном ты читал вслух что-то уютное о мифах: там сначала истребили всех, кроме одного мальчика, которого спасла и вскормила волчица, а потом она стала его женой и родила ему девять сыновей. Ты читаешь и наматываешь мои волосы на палец. Я шепчу, засыпая: «Чтобы я никуда во сне не убежала?». Ты киваешь головой и читаешь про какое-то божество, которое родилось у другого божества из-под мышки. Так ведь это же я то самое новорожденное божество и есть! Свернулась калачиком у тебя под мышкой, прижимаюсь к тебе, будто только что у тебя из-под мышки родилась. И уже сквозь сон слышу, как кто-то зачинает от удара голубя в лицо.

Вопрос: Скажи, а куда ты тогда плыла во сне — одна рука вперед, под подушку, другая назад, ладонью кверху?

Ответ: Как куда? К тебе! Больше всего боялась, что все это кончится. Где-то прочитала про игру в «нет» и стала себя готовить: чем меньше привязанностей, тем безболезненнее жить. Лекарство от зависимости. Самолечение — расслабиться, повременить, закрыть глаза. Представить себе что-то рядом — пустой стакан на краю стола. Мама пила лекарства, и по краям остались следы от ее губ. Стакан упал на пол и разбился. На счастье. В шкафу альбом с моими детскими фотографиями. Их можно выкинуть. Или даже сжечь. Взять большую сковородку, поставить на плиту и сжигать по одной. На красивом бабушкином блюдце у зеркала — мои колечки и сережки. Пришел тать — и блюдце пусто. Ничего страшного. Значит, ты не поцарапаешься больше о застежку сережки. В туалете лыжи — из-за нехватки места, а куда еще поставить? Вернусь летом с дачи, а их сгрыз лыжеед. Лыжные палки можно отдать соседским детям, они будут строить из палок и одеял вигвамы. Вот моя нога приставлена к стене: пальцы растопыриваются, потом собираются, будто нога чешет обоям спинку. Я попаду под трамвай, мне эту ногу отрежут, буду скакать на костылях, сделают протез, можно будет ходить в брюках — незаметно, но я и без ноги обойдусь. Вот моя мама, моя любимая, добрая, глупая мама. У нее не получилась та жизнь, о которой мечтала, и ей казалось, что ее жизнь — это черновик для меня, и я перепишу все заново, набело: выйду замуж, все у меня будет по-людски, семья и ребенок от любимого и любящего мужа, и все по-настоящему. Одно из первых моих воспоминаний: мама наливает горячую ванну, прямо кипяток, то есть это и был кипяток — она вскипятила кастрюли и чайник и залила это в наполненную горячей водой ванну — насыпает сухой горчицы и, взвизгивая и причитая, садится в нее. Потом, когда вылезает — все распаренное, пунцовое. Во время одной такой ванны она меня нечаянно обварила. Мама рассказывала, что, когда беременела, а потом делала аборт, у нее было смешанное чувство: и жалость к нерожденному, и еще совсем другое — она ощущала себя полноценной женщиной. И наоборот, если бы не беременела, ей бы казалось, что у нее что-то не в порядке, что она неполноценна, что она не может родить. Для нее каждая беременность — это был знак: все в порядке, все хорошо. В следующий раз можно готовиться к настоящим родам, родить ребенка. И вот я представляю себе, что моя мама умирает. Рано или поздно это ведь все равно должно произойти. В груди, где сердце, все сдавливает, но я знаю, что переживу и это. Вдруг вижу снежные сумеречные похороны. Кто-то говорит: чтобы земля была ей пухом. Я бросаю в яму, в которую ее опустили, мерзлый комок песка. Он ударяется жестко, звонко, подскакивает. Будто я бросила камнем в мертвую. За всю ее любовь ко мне. На глаза наворачиваются слезы, но ведь ничего не поделаешь, так будет, и придется жить без нее. И вот тогда я начинаю представлять себе, что теряю тебя. Но даже не успеваю подумать о том, что может с тобой произойти, какая беда может унести тебя — в глазах темнеет, внутри все скручивает, даже скулы сводит от пронзившего вдруг страха, от внезапной пустоты, от промерзшего одиночества. В одно мгновение перестаю быть человеком и становлюсь выброшенным на зимнюю ночную помойку чулком.

Ответ: Я, наверно, тебя душила моей любовью. Тебе ее было просто слишком много. Так бывает: один человек любит, ни о чем не подозревая, а другой испытывает от этой любви удушье. Умираю вдруг от тоски к тебе и звоню, а ты: «Я сейчас не могу с тобой говорить!» — и вешаешь трубку. Я снова звоню. Ты опять вешаешь трубку. Я снова звоню — без конца. Ты не понимал, что мне всего-то было нужно услышать: «Я тебя люблю». И все, я бы больше не звонила. А так доводила до бешенства и себя, и тебя. Ты писал какой-то бесконечный роман и читал мне из него отрывки, я ничего не понимала, но мне все ужасно нравилось. Если бы ты прочитал инструкцию по подключению стиральной машины, мне бы и это показалось чудесным. Один раз ты записал, как я вынимала из лотка за хвост белую мышь, и за нее цеплялась целая гроздь, и у них были глаза-клюквины, и сказал: «Так ты исчезнешь, а вот если я тебя запишу — ты останешься».

Вопрос: А ты засмеялась: «Куда же это я могу исчезнуть? А вот ты свою записную книжку забудешь в метро — и все! Как ты не понимаешь: один мой волос, который останется на подушке, когда я утром уйду, реальнее всех твоих слов вместе взятых!».

Ответ: Я думала все время о нашем будущем, и становилось страшно, ведь нельзя влюбиться в первый раз и протащить эту любовь сквозь всю жизнь. Значит, все когда-то должно закончиться. И снова принималась играть сама с собой в «нет». А потом поняла, что этим только притягиваю несчастья. Зову к себе, воображая их и боясь. Я действительно сломала себе — не ногу, правда, а руку. Ходила с гипсом на перевязи. Им было хорошо колоть орехи. И даже потом, когда мама умерла, все так и было, как я придумывала: заснеженное кладбище в сумерках, кто-то сказал: «Пусть земля будет ей пухом!». Я бросила в яму, в которую ее только что опустили, мерзлый комок песка. Он ударился о крышку гроба жестко, звонко, подскочил, будто я бросила орех. И когда ты ушел, я выла именно так: как та собака, оставленная замерзать в клетке. Я вдруг поняла маму — отчего она каждый раз спасалась любовью: от этого леденящего холода. Ведь это невозможно — оставаться наедине с этим вселенским одиночеством, с самой собой. Она должна была каждый день умирать от любви, чтобы не подыхать от страха ледяной клетки. Я ужасно боялась тебя потерять — и все время думала о других, которые будут у тебя потом. Кто они такие? Неужели можно больше любить, чем я? Исходила ревностью и завистью — вот они будут вместо меня прижиматься к тебе, как я, целовать тебя, как я, трогать тебя везде, как я. А потом пришла простая мысль: но ведь они будут только повторять меня. Твоя любовь ко мне будет для них, как выкройка. Ты каждый раз будешь любить меня. И когда это поняла, даже перестала их ревновать, они стали чуть ли не родными. Даже немножко мной самой, ведь они так же наутро будут пахнуть тобой. То есть это будут совсем не другие, а немножко я. Как если бы мы с тобой не расстались, а встречались снова и снова.

Вопрос: Ту записную книжку я действительно где-то потерял. Казалось, что конец света наступил — столько всего там было важного. А там было, наверно, все неважное. Тех слов нет, а твои волосы на моей подушке — вот они, наматываю на палец.

Ответ: Однажды мы с мамой, когда она уже сильно болела, говорили о моем отце и о других, и она сказала, что разлюбить можно, только если не любил, и что любимого однажды будешь любить и через многих других. Она так и сказала: «Вот бы их всех собрать! Так бы всех прижала к груди! Так бы посадила всех за стол и кормила чем-нибудь вкусным, как детей!». Еще она сказала, что это только расстояние между пунктами А и Б проходят километрами, а жизнь проходят людьми, нужно вбирать людей внутрь себя, и все, которых ты любил, никуда не исчезают, они живут в тебе, ты состоишь из них. Это и есть прохождение жизни. Тогда, после лета на Рижском взморье, я больше всего на свете хотела не оказаться моей матерью. Я хотела во всем быть на нее непохожей. И иногда с ужасом ловила себя на мысли, что я понимаю и чувствую все, что когда-то понимала и чувствовала она. Вот мы любили с тобой друг друга, а у меня в голове — что, может быть, моя мама точно так любила моего отца, когда я уже была где-то рядом с этим миром. И я точно так же обнимаю тебя, вожу пальцами по твоей спине по позвонкам, точно так же охватила тебя ногами — как она тогда с моим отцом. И испытываю точно те же ощущения, как она. В тот момент мы с ней вдруг соединились, слились. И у тебя даже точно такая же родинка под лопаткой, как у моего отца. Мама сказала, что всю жизнь искала одного человека, свою первую любовь. Может, у него тоже была родинка под лопаткой?

Вопрос: Может, у половины человечества родинка под лопаткой. Просто никто не смотрел.

Ответ: Но скажи, у тебя ведь было хоть раз ощущение, что ты — это твой отец?

Вопрос: Никогда. Вернее, один раз, да. Вскоре после его смерти. Я где-то в поезде, зимой, уже поздно, ночь. Спать от духоты не могу и иду в тамбур — постоять, отдышаться. Пробираюсь в конец плацкартного вагона, отовсюду ноги, руки, храп, сонные стоны, спертый воздух, вонь. Проход узкий, вагон болтает, я хватаюсь за поручни, они холодные и будто потные. Выхожу в тамбур, там все заросло льдом, дверь в соседний вагон не закрывается, грохот, пляшут буфера, лязгает железо. И к тому же еще темнота, ни одна лампа не горит. Вдруг охватил такой холод, сдавила такая тоска. И на какое-то мгновение грохочущий вагон показался мне подводной лодкой, и будто я — это он, отец. Я стал с ним одним целым. Время и все остальное вдруг превратилось в ничто, в труху. Я был моим отцом. Подводную лодку швыряло, будто кругом рвались глубинные бомбы. Я быстрей пошел обратно, в вонючий, душный вагон. Тут мне встретился в узком проходе проводник с топором, шедший прямо на меня. Я растерялся, а он шел прорубать в туалете застывшие на морозе нечистоты.

Ответ: Ты знаешь, кто жил до тебя в этой квартирке?

Вопрос: Нет. Какой-то старик.

Ответ: В твоей квартирке до тебя жил ты. Вот так же по ночам прислушивался к звуку метелки, к кукольному голоску — соседу опять не спится. Почему ты не разговариваешь с ним?

Вопрос: Я про него уже написал.

Ответ: Он одинок.

Вопрос: Этот дом так и задуман. Только однокомнатные квартиры. Ячейки, удобные для тихого окукливания.

Ответ: Но с кем старик поделится своим беспокойством или радостью? И завтрашним днем? И тем, что будет гроза? И что скоро осень?

Вопрос: При чем здесь старик? Мы говорили о любви.

Ответ: Мы про это и говорим. А ты понял, кто бросает тебе сверху белые карандаши?

Вопрос: Который час?

Ответ: Вот именно! Минуты и годы — все это неизвестные жизни единицы, обозначающие то, чего нет. Время измеряется поменявшейся мастью лошади, которая тянется губами к яблоку. Время, как швейная машинка, сшивает неровной строчкой ту горячую собачью клетку, полную сена, и пустой вагон метро с забытым блокнотом, шорох падающих карандашей за окном и эту скрученную в жгут простыню. И вот эту книгу, что валяется на полу, которую можно открыть сразу на последней странице и прочитать о том, как усталые путники, пройдя все испытания, потеряв и обретя, отчаявшись и веря, сбив ноги и поцарапав души, огрубев на ощупь и повзрослев на любовь, приходят к концу своего долгого пути, к тому самому морю, подвешенному на туго натянутый горизонт далекими парусами, как бельевыми прищепками, и, обливаясь слезами, бросаются обнимать друг друга и кричать, сойдя с ума от счастья, какую-то нелепицу.

Вопрос: Но если уже поставлена на последней странице будущего точка, значит, изменить ничего нельзя? А если хочется что-то в жизни исправить? Вернуть кого-то? Долюбить?

Ответ: Наоборот, в любую минуту может измениться даже то, что уже было. Каждый прожитый тобою человек меняет все предыдущее. Вопросительный или восклицательный знак имеют силу перевернуть и фразу и судьбу. Прошлое — это то, что уже известно, но изменится, если дожить до последней страницы.

Вопрос: Тогда можно листать обратно? И снег будет идти вверх? Акакий Акакиевич пером будет срезать с рукописи каждую букву и стряхивать ее в чернильницу? Поколение за поколением будут воскресать из гробов, а Христос убьет Лазаря? Вода и суша, свет и тьма вернутся в слово?

Ответ: Почему ты никогда не принимаешь мои слова всерьез! Ведь понял, что я имела в виду: на одной и той же странице всегда будет происходить то же самое. И если моя мама еще была жива, и я ее один раз сильно обидела, а потом подошла и обняла ее, прижалась к ней, и мы так стояли на кухне, то и сейчас мы так стоим, и я уткнулась лицом в теплый треугольник загара над белой полоской груди. И если мы с тобой в каком-то феврале смотрели, как падает снег на бронзовую лошадь, а хлопья иногда действительно начинали лететь вверх, то у нее и сейчас снежная попона на спине. И если когда-то у меня был приступ счастья от ничего, от просто так, оттого что никогда не любила причесываться, а тут расчесываю себе после мытья волосы, опустив голову вниз и опрокинув их вперед, провожу деревянной щеткой, и крепкие зубья-спички продираются сквозь гущу с потрескиванием, с похрустыванием, с визгом — то и сейчас я в той ванной задыхаюсь от счастья просто от ничего, оттого, что ты есть, оттого, что спички щетки чешут мне, будто острыми коготками, кожу на затылке, оттого, что держу голову вниз, и свежепромытые волосы спадают тяжелым душистым пологом и еще оттого, что их много, густых, мокрых, цепких, как жизнь.

Вопрос: Но как ты не понимаешь, что все это невозможно!

Ответ: Почему?

Вопрос: Потому что тебя научили резать вдоль, а не поперек.

Ответ: Какая-то сумасшедшая скрюченная бабка на улице стояла и всем проходящим шипела: «Скоро умрешь!». Я хотела прошмыгнуть, убежать, стать невидимкой. Она старая, а не знает: мир так устроен, что исчезнуть в нем невозможно — если здесь ты исчез, то где-то появился — в какой-то другой однокомнатной ячейке для одиноких, в чьей-то горячей, мокрой складке, в своей же жизни много лет назад. Если исчез с поверхности — значит, нырнул с головой и вот-вот вынырнешь. И потом человек все равно не способен осознать, что его нет. Для этого не предусмотрено никакого органа чувств. Моя мама не узнала, не поняла, что ее больше нет. Она умерла во сне, заснула и не проснулась. И сейчас спит. И я не узнаю, не пойму, что меня больше нет. У нас нет свободы исчезнуть. Ты вернешься в меня. Я вернусь в тебя. И вот тут мы свободны вернуться в любую точку и в любое мгновение. И самая сладкая свобода — это свобода вернуться именно туда, где ты был счастлив. Вернуться в тот миг, который стоит возвращения. Я перелистываю жизнь и ищу в ней приступы счастья. И там, где чуть когда-то не задохнулась от любви, я могу остановиться и закрыть книжку.

Я очень соскучилась по дедушке. Он удивительный человек. Я никогда не встречала таких людей.
Красивый, сильный, смелый, достойный. Блестящий интеллектуал, привыкший и к умственной деятельности, и к творчеству, и к тяжёлой физической работе. Человек, для которого русский язык не был родным, но знавший его в совершенстве. Человек, для которого слово честь, значение которого затерялось в XXI веке, было не пустым звуком, а способом жить.
Жестокий. Твёрдый. Умный.
Способный признавать свои ошибки и работать над ними. Беспощадный к себе и к другим.
Человек, который научил меня бить, не задумываясь. Который научил меня мыслить. Который научил меня быть стойким оловянным солдатиком.
Я очень соскучилась по дедушке. Скоро я его снова увижу. И это счастье.
_________________________________
а каждую весну - вот стоит ей начаться - меня тянет перечитывать Бродского. Не сочтите это за позерство. Ну, все ходят-гуляют со своими любимыми, опьянённые новизной чувств, целуются и не только во всех людных местах, обещают любовь до гроба и делают предложения, совсем не страдают от нехватки времени, полностью поглощённого возлюбленными, да так, что на прочий человеческий хлам и получаса выкроить решительно невозможно! - а Рита читает Бродского, как человек, чьими друзьями с самого раннего детства были лишь книги, ибо уродство не давало людям приблизиться.
Итак, я читаю Бродского, и плачу, и этим завершаюсь. Какое это счастье - тихо плакать. Мне уже казалось, что я не умею так. Умею только орать и корчиться от боли. Это - тоже счастье, но для других.

То не Муза воды набирает в рот.
То, должно, крепкий сон молодца берет.
И махнувшая вслед голубым платком
наезжает на грудь паровым катком.
И не встать ни раком, ни так словам,
как назад в осиновый строй дровам.
И глазами по наволочке лицо
растекается, как по сковороде яйцо.
Горячей ли тебе под сукном шести
одеял в том садке, где — Господь прости
точно рыба — воздух, сырой губой
я хватал что было тогда тобой?
Я бы заячьи уши пришил к лицу,
наглотался б в лесах за тебя свинцу,
но и в черном пруду из дурных коряг
я бы всплыл пред тобой, как не смог «Варяг».
Но, видать, не судьба, и года не те.
И уже седина стыдно молвить где.
Больше длинных жил, чем для них кровей,
да и мысли мертвых кустов кривей.
Навсегда расстаемся с тобой, дружок.
Нарисуй на бумаге простой кружок.
Это буду я: ничего внутри.
Посмотри на него, и потом сотри.
1980

Вечер. Развалины геометрии.
Точка, оставшаяся от угла.
Вообще: чем дальше, тем беспредметнее.
Так раздеваются догола.
Но — останавливаются. И заросли
скрывают дальнейшее, как печать
содержанье послания. А казалось бы
с лабии и начать…
Луна, изваянная в Монголии,
прижимает к бесчувственному стеклу
прыщавую, лезвиями магнолии
гладко выбритую скулу.
Как войску, пригодному больше к булочным
очередям, чем кричать «ура»,
настоящему, чтоб обернуться будущим,
требуется вчера.
Это — комплекс статуи, слиться с теменью
согласной, внутренности скрепя.
Человек отличается только степенью
отчаянья от самого себя.
1987

И я когда-то жил в городе, где на домах росли
статуи, где по улицам с криком «растли! растли!»
бегал местный философ, тряся бородкой,
и бесконечная набережная делала жизнь короткой.
Теперь там садится солнце, кариатид слепя.
Но тех, кто любили меня больше самих себя,
больше нету в живых. Утратив контакт с объектом
преследования, собаки принюхиваются к объедкам,
и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат;
голоса в отдалении, выкрики типа «гад!
уйди!» на чужом наречьи. Но нет ничего понятней.
И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней
сильно сверкает, зрачок слезя.
Человек, дожив до того момента, когда нельзя
его больше любить, брезгуя плыть противу
бешенного теченья, прячется в перспективу.
1985

Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга,
нет! как платформа с вывеской Вырица или Тарту.
Но надвигаются лица, не знающие друг друга,
местности, нанесенные точно вчера на карту,
и заполняют вакуум. Видимо, никому из
нас не сделаться памятником. Видимо, в наших венах
недостаточно извести. «В нашей семье — волнуясь,
ты бы вставила — не было ни военных,
ни великих мыслителей». Правильно: невским струям
отраженье еще одной вещи невыносимо.
Где там матери и ее кастрюлям
уцелеть в перспективе, удлинняемой жизнью сына!
То-то же снег, этот мрамор для бедных, за неименьем тела
тает, ссылаясь на неспособность клеток
то есть, извилин! — вспомнить, как ты хотела,
пудря щеку, выглядеть напоследок.
Остается, затылок от взгляда прикрыв руками,
бормотать на ходу «умерла, умерла», покуда
города рвут сырую сетчатку из грубой ткани,
дребезжа, как сдаваемая посуда.
1987

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.
24 мая 1980 г.

25 апреля.
Каждый год, когда я вспоминаю об этом дне, я поражаюсь тому, как много уже прошло лет. Тому, что время идёт, но совсем, оказывается, не лечит.
25 апреля 2005 года умерла моя любимая кошечка, Элечка.
Elvira of Fool Paradise – так её звали на самом деле.
Рыжая персидская девочка, которая долго-долго умирала от рака, пока в городе Волжском отцветали абрикосы.
Элечка появилась у нас, когда мне было пять лет, а родилась она 24 июня 1995 года. Помню, в сентябре мы с папой взяли её на выставке в ДК «Октябрь». Она всегда была такой красивой… и всегда разговаривала со мной. У неё были свои интонации, своя манера смотреть, она спала как человек, а не как кошечки спят клубочком… всегда спала со мной в обнимочку, когда засыпала, часто вздыхала во сне печально, совсем как человек – что ей там снилось? что виделось?
За эти семь лет произошло столько всего… и хотя да, я могу сказать, что знаю, что такое ад на земле, что значит «разрываться от боли», что значит жить долгие годы с одним лишь желанием – закончить всё, я… не думаю, что был в моей жизни худший день, чем этот.
Мы распрощались возле моей школы. Она, красивая, добрая, ласковая, осталась сидеть в переноске – мама унесла её на операцию. И уже не принесла оттуда. Её вскрыли, зашили, вставили трубку в живот, а потом она просто перестала дышать. В последний момент ей не было больно, она просто перестала дышать. Где-то её просто сожгли. За отдельную плату.
Я не видела, как она умирала. Мне рассказывала мама. Месяц или два до этого, впрочем, я не знаю, сколько, Эля очень мучилась. Она кричала от боли ночью, днём. Потом голос пропал – опухоль его съела. Потом она просто лежала. Даже не ползала. Но она всегда находила силы, чтобы улыбнуться глазками и замурчать, когда я подходила к ней. А когда она умирала, все плакали. Даже медсестра. Все.
Она была такой человечной. Человечнее, чем все люди. И умерла она от такой человеческой болезни...
Вы знаете песню Агаты Кристи «Кошка»? там были такие слова: «Слишком долго мы любили, чтобы всё ещё любить».
В тот день закончилась одна прекрасная эпоха – те несколько лет, когда меня любили. Я прекрасно знаю, какой я человек – недостатки физические и вытекшие из них моральные сделали практически невозможным тёплое отношение ко мне. Родителей я разочаровала. Сверстники не горели и не горят желанием общаться с уродой, разве что с целью посмеяться – или люди, любящие к себе жалость, выбирали моё общество, чтобы вытянуть сочувствие у друзей… Но Элечка… она меня любила. Вы можете это понять? Она любила меня.
Говорят, кошки любят того, кто их кормит. Это не так. Элю и Тиму кормила мама. Но она всегда приходила ко мне. Учила со мной уроки. Засыпала со мной. Будила меня. Когда я плакала, она всегда приходила – она почему-то чувствовала, когда мне было больно, и жалела меня, хотя от людей в такие моменты обычно я получаю что-нибудь вроде удара под дых. Когда она сидела у меня на коленках или тянулась обниматься, я чувствовала себя нормальной. Уродство отступало куда-то. Я чувствовала себя человеком. Каким сладким был этот самообман, но каким прекрасным было это чувство!
Я знаю, что теперь у меня есть Буся. Но Буся очень по-человечески иногда снисходит до моего общества. Совсем как люди. Хорошо, что потом она не оборачивает это против меня. Она же кошка.
Но я понимаю, что никогда уже у меня не будет Элечки, а значит, некому больше любить. Но я живу только той мыслью, что однажды меня не станет, и где-то там, где-то там! мы снова встретимся с ней. Потом к нам придёт Тимочка, Бусечка, потом мамочка, и мы снова будем семьёй, а ведь там, где сейчас она, наверное, забудется вся ненависть, наверное, мама забудет о том, как я её разочаровывала своей жизнью, и всё будет просто хорошо. Элечка, мы обязательно с тобой скоро встретимся, и ты будешь сидеть у меня на ручках, петь мне песенку, тянуться лапками обнять меня и мяукать своим чудесным голоском, отвечать мне на каждую фразу. «Элечка, привет. – Мяу. – Элечка, как дела? – Мяу. – Элечка, ты меня любишь? – Мяу». Я знаю ответ.
Мне кажется, как было бы чудесно, если бы она была живая. Я бы знала, что у меня есть дом, в котором Она меня ждёт, и Она узнавала бы меня и не отходила бы целыми днями – как раньше, когда я возвращалась из поездок. Может, она даже со мной по скайпу бы разговаривала, слышала бы, скучала. А так – получается, что в целом мире никому не нужна и противна каждому.
Словом, какая-то дерьмовая вышла жизнь.

Анна взойдёт на мост, узкий, как бритвы лезвие, бросит беспечный взгляд в чёрную пустоту. Всякий, кто наг и бос, выбросив бесполезное, встанет за Анной в ряд, двигаясь по мосту. Встанет за Анной в ряд, будет её подталкивать; «Ну же, давай быстрей! Страшно тебе, поди?..» Ты помолчал бы, брат, — будь настоящим сталкером, хочешь вести в игре — ну так давай, веди. Анна идёт вперёд, руки расставив в стороны, в правой руке держа бремя своих грехов, горестей и забот; платье её оборвано, как и её душа, сито для сквозняков. Левая же рука — всякие добродетели, радости и любовь, скромность и красота, только вот у греха больше в разы свидетелей, тупоконечных лбов, пляшущих в никуда. Анна идёт вперёд, мастерски балансируя между обрывом вниз и вознесеньем вверх; Анну никто не ждёт, верящую и сильную, это её карниз, периодичность вех.

Каждому — свой мосток, свой дисбаланс над пропастью, гиря в одной руке, гиря в другой руке. Каждому свой итог, кто-то — в чаду и копоти, кто-то на волоске, тоненьком волоске. Справа — гниющий ад, чёрная вакханалия, холод полярных льдов, вечная мерзлота, шах и сейчас же мат: к чёрту твои регалии, нынче же будь готов в бездну упасть с моста. Слева — зелёный рай, красочное цветение, свежесть весенних трав, мир, тишина, покой, но такова игра, правила поведения: раз ты боец добра — в ад маршируй и пой. Лейся, чумной мотив тех, кто идёт по кромочке, тех, у кого в глазах — остервенелый страх; ну же, давай, веди, не дожидайся помощи, это твоя стезя, это твоя гора, это твои ветра, насыпи и течения, видишь, ли, экзерсис ждёт тебя, дурака. Если же я не прав, я не прошу прощения, мне бы с тобою — вниз, ноша моя тяжка.

Анна идёт вперёд, в этом её призвание, в этом её судьба, как объяснить ещё. Анна давно не ждёт истины и познания, вера её слепа, мысли её не в счёт. Мне бы теперь упасть — чёрт с ним, в любую сторону, если случится в ад — значит, случится в ад. Ад раскрывает пасть, прочь улетают вороны, что-то мне говорят, что-то на птичий лад. Анна идёт вперёд, мост всё такой же узенький, ноши в её руках, в целом, вполне равны. Тихо она поёт, тихо играет музыка, тихо течёт река, вороны лишь шумны.

Страшно не впереди и не внизу, где месиво зла и добра, где рать рая вползает в ад. Страшно вот так идти, в медленном равновесии и до конца не знать, грешен ты или свят. Авель ли слева ждёт, справа ли стонут Каины — кто-то один из них будет со мною в такт. Страшно идти вперёд, вечно и неприкаянно. Господи, подтолкни, не оставляй вот так.

Итак, вот оно и наступило - то самое время, когда все гуляют с любимыми после службы по ещё спящему городу, ходят на концерты классической музыки, в театры, на экскурсии и просто меряют шагами пьянящую счастьем весеннюю Москву с дорогими людьми. Время, когда, между прочим, некоторым вот-вот предстоит встретить людей своей судьбы, чтобы уже с ними пройти по этим улицам и переулкам.
А я... а что я? сижу на сильнодействующих препаратах, мечтаю выбраться в "12 вольт" на всю ночь, жду друзей на мамины куличи и зубрю иностранные языки. Всё-таки в жизни есть какие-то константы апреля.

И каждый год перед Пасхой вспоминается именно вот это стихотворение (и да простят меня возвышенные личности; что ж, я не оскверняю нижайшим ртом своим стихотворение, оно будет всего лишь в отцифрованном пространстве, помилуйте хотя б за это).

Прощайте, мадемуазель Вероника
I
Если кончу дни под крылом голубки,
что вполне реально, раз мясорубки
становятся роскошью малых наций -
после множества комбинаций
Марс перемещается ближе к пальмам;
а сам я мухи не трону пальцем
даже в ее апогей, в июле -
словом, если я не умру от пули,
если умру я в постели, в пижаме,
ибо принадлежу к великой державе,
II
то лет через двадцать, когда мой отпрыск,
не сумев отоварить лавровый отблеск,
сможет сам зарабатывать, я осмелюсь
бросить свое семейство - через
двадцать лет, окружен опекой
по причине безумия, в дом с аптекой
я приду пешком, если хватит силы,
за единственным, что о тебе в России
мне напомнит. Хоть против правил
возвращаться за тем, что другой оставил.
III
Это в сфере нравов сочтут прогрессом.
Через двадцать лет я приду за креслом,
на котором ты предо мной сидела
в день, когда для Христова тела
завершались распятья муки -
в пятый день Страстной ты сидела, руки
скрестив, как Буонапарт на Эльбе.
И на всех перекрестках белели вербы.
Ты сложила руки на зелень платья,
не рискуя их раскрывать в объятья.
IV
Данная поза, при всей приязни,
это лучшая гемма для нашей жизни.
И она - отнюдь не недвижность. Это -
апофеоз в нас самих предмета:
замена смиренья простым покоем.
То есть новый вид христианства, коим
долг дорожить и стоять на страже
тех, кто, должно быть, способен, даже
когда придет Гавриил с трубою,
мертвый предмет продолжать собою!
V
У пророков не принято быть здоровым.
Прорицатели в массе увечны. Словом,
я не более зряч, чем Назонов Калхас.
Потому прорицать - все равно, что кактус
или львиный зев подносить к забралу.
Все равно, что учить алфавит по Брайлю.
Безнадежно. Предметов, по крайней мере,
на тебя похожих на ощупь, в мире,
что называется, кот наплакал.
Какова твоя жертва, таков оракул.
VI
Ты, несомненно, простишь мне этот
гаерский тон. Это лучший метод
сильные чувства спасти от массы
слабых. Греческий принцип маски
снова в ходу. Ибо в наше время
сильные гибнут. Тогда как племя
слабых - плодится и врозь и оптом.
Прими же сегодня, как мой постскриптум
к теории Дарвина, столь пожухлой,
эту новую правду джунглей.
VII
Через двадцать лет, ибо легче вспомнить
то, что отсутствует, чем восполнить
это чем-то иным снаружи;
ибо отсутствие права хуже,
чем твое отсутствие,- новый Гоголь,
насмотреться сумею, бесспорно, вдоволь,
без оглядки вспять, без былой опаски,-
как волшебный фонарь Христовой Пасхи
оживляет под звуки воды из крана
спинку кресла пустого, как холст экрана.
VIII
В нашем прошлом - величье. В грядущем - проза.
Ибо с кресла пустого не больше спроса,
чем с тебя, в нем сидевшей Ла Гарды тише,
руки сложив, как писал я выше.
Впрочем, в сумме своей, наших дней объятья
много меньше раскинутых рук распятья.
Так что эта находка певца хромого
сейчас, на Страстной Шестьдесят Седьмого,
предо мной маячит подобьем вето
на прыжки в девяностые годы века.
IX
Если меня не спасет та птичка,
то есть если она не снесет яичка,
и в сем лабиринте без Ариадны
(ибо у смерти есть варианты,
предвидеть которые - тоже доблесть)
я останусь один и, увы, сподоблюсь
холеры, доноса, отправки в лагерь,
то - если только не ложь, что Лазарь
был воскрешен, то я сам воскресну.
Тем скорее, знаешь, приближусь к креслу.
X
Впрочем, спешка глупа и греховна. Vale!
То есть некуда так поспешать. Едва ли
может крепкому креслу грозить погибель.
Ибо у нас, на Востоке, мебель
служит трем поколеньям кряду.
А я исключаю пожар и кражу.
Страшней, что смешать его могут с кучей
других при уборке. На этот случай
я даже сделать готов зарубки,
изобразив голубки голубки.
XI
Пусть теперь кружит, как пчелы ульев,
по общим орбитам столов и стульев
кресло твое по ночной столовой.
Клеймо - не позор, а основа новой
астрономии, что - перейдем на шепот -
подтверждает армейско-тюремный опыт:
заклейменные вещи - источник твердых
взглядов на мир у живых и мертвых.
Так что мне не взирать, как в подобны лица,
на похожие кресла с тоской Улисса.
XII
Я - не сборщик реликвий. Подумай, если
эта речь длинновата, что речь о кресле
только повод проникнуть в другие сферы.
Ибо от всякой великой веры
остаются, как правило, только мощи.
Так суди же о силе любви, коль вещи
те, к которым ты прикоснулась ныне,
превращаю - при жизни твоей - в святыни.
Посмотри: доказуют такие нравы
не величье певца, но его державы.
XIII
Русский орел, потеряв корону,
напоминает сейчас ворону.
Его, горделивый недавно, клекот
теперь превратился в картавый рокот.
Это - старость орлов или - голос страсти,
обернувшейся следствием, эхом власти.
И любовная песня - немногим тише.
Любовь - имперское чувство. Ты же
такова, что Россия, к своей удаче,
говорить не может с тобой иначе.
XIV
Кресло стоит и вбирает теплый
воздух прихожей. В стояк за каплей
падает капля из крана. Скромно
стрекочет будильник под лампой. Ровно
падает свет на пустые стены
и на цветы у окна, чьи тени
стремятся за раму продлить квартиру.
И вместе всё создает картину
того в этот миг - и вдали, и возле -
как было до нас. И как будет после.
XV
Доброй ночи тебе, да и мне - не бденья.
Доброй ночи стране моей для сведенья
личных счетов со мной пожелай оттуда,
где, посредством верст или просто чуда,
ты превратишься в почтовый адрес.
Деревья шумят за окном и абрис
крыш представляет границу суток...
В неподвижном теле порой рассудок
открывает в руке, как в печи, заслонку.
И перо за тобою бежит вдогонку.
XVI
Не догонит!.. Поелику ты - как облак.
То есть облик девы, конечно, облик
души для мужчины. Не так ли, Муза?
В этом причины и смерть союза.
Ибо души - бесплотны. Ну что ж, тем дальше
ты от меня. Не догонит!.. Дай же
на прощание руку. На том спасибо.
Величава наша разлука, ибо
навсегда расстаемся. Смолкает цитра.
Навсегда - не слово, а вправду цифра,
чьи нули, когда мы зарастем травою,
перекроют эпоху и век с лихвою.

1967,И.Б.


я была. Киев 3 мая '11.

Ну что ж, наверное, настало время рассказать о моей совершенно спонтанной поездке в мой совершенно любимый Петербург.
Итак, я не знаю, что меня дёрнуло взять и поехать на выходные. Игорь ciervo_norte уехал туда на неделю, ну и я тоже: взяла билеты на уикенд. Агентство спонтанных путешествий, как обычно =)) выезжала из Москвы в час ночи в прошлую пятницу (23его).
Пока ехала в поезде, у кого-то из попутчиков по вагону обнаружился рингтон на sms - вопль далека "EXTERMINATE!". Долго и безуспешно пыталась найти, у кого - думала, побратаюсь с человеком)))
Утром проснулась в 7.45 без будильника (прибывали в 10.11). Ехали по каким-то снежным полям, было такое прекрасное солнышко и небо голубое. Вообще, как только я приехала, пожалела даже, что поехала в зимней дублёнке - на улице была тёплая весна! Но на второй день я пожалела, что пожалела!

Итак, моя питерская суббота началась с того, что я вышла с поезда и пошла завтракать в свой любимый и жуууутко вредный Carl's jr; потом гуляла по Невскому и нагуляла в музей-фотосалон Карла Буллы. Он небольшой, но очень уютный, и там такая прекрасная тётенька сидит! Она напоила меня чаем с лимончиком, много чего рассказала и порасспрашивала. Было так приятно - кажется, только в Питере такое возможно! А потом я выходила на мансарду, откуда видно Петербург, как с крыши!

вот так в самом музЭе)

и ещё немножко видов, которых я наснимала с мансарды и пока гуляла. как видите, не только у нас март не в курсе, что он весна!

( +6 )
После фотосалона я встретилась с Игорем, и мы пошли... конечно же, в Эрмитаж!!! сто шесть лет там не была!
Это было таааак здорово! Но очень мало времени. Я бы хотела, как в старые добрые времена, провести там целый день!
И так и не увидела моего любимого "Наполеона" Гро....
А ещё наткнулась там на группу британских школьников. У них был классный экскурсовод - с произношением в духе "лет ми спик фром май харт", но жутко интересно рассказывавший! Несколько залов я прошла с ними. Ещё был милый мальчик-британчик - рыжий-рыжий, лет восьми, которого я очень громко обозвала "Уизли", но он никак не отреагировал.
Жалко, что не поснимала в Эрмитаже. Оставлю это на следующий раз, хорошо.
Зато около Эрмитажа - сделала наконец фотографию "я на Дворцовой"! 7 лет в СПб, а у меня её не было (только плёночная где-то валялась)

кстати, вот вам эта плёночная по такому случаю - еле нашла! почувствуйте разницу (лето 2006)

а это Игорь возле Зимней канавки, которую он упёрто величал "Лебяжьей"!

После Эрмитажа нас ждала Мариинка (вернее, Концертный зал Мариинского театра). Но надо было ещё где-то пообедать, а по дороге от Эрмитажа до театра, прямо скажем, негусто... Нет, встречаются пабы... но ЭТО ПАБЫ! это зависнуть и не пойти ни в какой театр!
И вот, пройдя по улице Декабристов Концертный зал, мы обнаружили узбекскую чайхану со странным названием "Аъло". Ребята! Это великолепно! Чайник чая с чабрецом - 20 рублей! 20 РУБЛЕЙ!!!! манты и плов по 120! и при этом - не грязная забегаловка, а вполне милое местечко с очень добрым персоналом.
А что касается спектакля - оперы "Сон в летнюю ночь", то тут я напишу в театральном посте, разумеется. Но было бесподобно-красиво, хотя я скучаю по Мариинске старой (последний раз была там в 2009ом с Мари, на "Любовь к трём апельсинам").


Потом настало время прощаться: Игорь поехал на вокзал, так как у него уже был поезд в полночь на Москву; а я встретилась со своей волжской подругой Лерой. Её фотографий у меня нет, потому что мы собирались встретиться вечером воскресенья, но она не успела освободиться... так что мне не удалось оставить её в памяти моего фотоаппарата, а жаль! Итак, мы с Лерой поехали к ней домой, где она любезно приютила меня; и, естественно, болтали до 4 часов утра ))) что и made my day (((
Утро воскресенья началось с тотального офигевания по поводу времени - мы спросоня далеко не сразу сообразили, что на 25 марта теоретически запланирован перевод часов, которого нет (восстание машин, как обычно).
В 12 утра мы распрощались - Лерыч поехала по делам, а я... слоняться. Позавтракала в "Чайной ложке" (ну до чего же там прекрасный чай!), побывала в "Лофт-проект Этажи" (разочаровалась). Потом думала поехать в Юсуповский дворец - это заговорённое место для меня, потому что я туда всегда собираюсь, и всегда не попадаю. И что же вы думаете? села ждать автобус на остановке на Невском... и уснула. Проспала почти полтора часа. Да, сидя на остановке. И меня так сладко пригревало солнышко (проснулась от того, что на меня пала тень от автобуса - стало холодно).
В общем, я переменила свои планы и двинулась на Ваську! Как же я её люблю!!!! Там прошли мои первые питерские денёчки в 2005ом! Улица Волжская, Линии, Репинка, Университет, Сфинксы, Артур, похмелье, хостел А-тур Петербург, пьяные кадеты... красота!
а потом - велик, вишнёвое пиво Василеостровских пивоварен и корюшка...
ах!
Итак, следующие фотографии посвящены преимущественно льду на Неве. Я на нём даже постояла. Это так круто.

( +5 )
а потом начался трэш. Лера, как я уже сказала, не смогла со мною встретиться. Как и все другие петербуржцы. А той девочке, которая очень хотела (Настя Чернушкина, она была моей лучшей подружкой в детском саду))), я дала свой старый номер вместо действующего!!! лохня(
одним словом, я слонялась по Невскому и не знала, чем заняться. Посмотрела какую-то экспозицию в Гостином дворе, облазила все улочки-переулочки, поужинала в "Ложке", потом догналась кофию с коньяком и с абрикосовым вареньем в "Абрикосовъ'е". Истратив всё, что я с собой взяла, я поняла, что для полного счастья мне сейчас необходимо а) что-нибудь высокоградусное, б) кто-нибудь человек. В довершение всего, я была дико уставшая, ноги подкашивались и хотелось уснуть прям на ступеньках Казанского. Но тут меня осенило - я вспомнила об одной знакомой девушке, которая тоже оказалась в Питере и предлагала встретиться! Это была Маша. Мы пересеклись в "Центральной булошной":

фотографируя нас в зеркало на потолке я, кстати, нехило заехала Маше фотоаппаратом по умной голове. Потом мы гуляли, ходили смотреть Банковский мост с грифонами, а Маша и Андрей (вон тот парень на фотке) рассказывали про то, как они отлично насинячились в баре "Кончита-Бонита", между прочим, побывавшем в топе "Афиши". таким образом я поняла, какое заведение будет целью моей следующей поездки.

В общем, потом мы ещё погуляли; я увидела Кошку-на-Доме и вот такое вот нечто:

и настало время провожать Машу и Ко в Москву - их поезд уходил около полуночи. А я осталась одна и без сил: до посадки дремала в бистро. Это у меня судьба прям - спать на вокзалах. Постоянно в такой ситуации оказываюсь! Вот так.
Обратная дорога была тоже уникальная: ехала я с индусом, который почти не говорил по-русски, посреди ночи какого-то товарища стошнило, из-за этого проводница включила верхний свет во всём вагоне на всю, чёрт возьми, ночь.
Но я такая была вымотанная, что проспала до самого прибытия на вокзал.
Такими были мои два дня в Петербурге. Всё-таки это прекрасный город; и даже одиночество в Питере - прекрасно.
Надеюсь, в следующий раз я буду здесь дольше, веселее и будет уже тепло.
Вот так вот.
А ещё, если кто не в курсе - 2 мая я поеду в РИГУ! Ура! :)

16 февраля – МТЮЗ «Кроткая» (Ф.Достоевский, реж. И. Керученко). Давно хотелось увидеть этот спектакль – по одной из любимых и, на мой взгляд, самых страшных повестей Достоевского. Как по мне, то из этой повести вполне можно было бы создать моноспектакль, да и Игорь Гордин вполне мог бы моноспектакль отлично сыграть; но здесь текст поделён на троих – на, собственно, Гордина (рассказчик), Елену Лямину (Кроткая) и Марину Зубанову (служанка Лукерья). Девушка говорит совсем изредка, перенимая реплики у рассказчика, а второе действие в основном проводит за ширмой в болезни; служанка, сыгранная очень «тюзовскими» мазками, изредка разряжает нагнетаемый трагизм действия (наверное, во многом благодаря ей спектакль не скатывается в «ломание трагедии»).
Мне всегда нравился актёр Гордин, но здесь он – отвратителен и мерзок. В хорошем смысле слова, разумеется, потому что именно таков его герой. Отвратительный маленький человек, униженный и оскорблённый, но добившийся чего-то. Он с миром хочет посчитаться и отыгрывается на Кроткой; эдакий Лужин, которому принципиально было взять в жёны девушку из низов, чтобы постоянно напоминать ей о своём неоспоримом великодушии. Очевидно, что он именно для того, чтобы почувствовать хоть над кем-то власть, и занимается процентщичеством.
И всё-таки, наверное, было что-то в нём… человеческое? душевное? Вся эта исповедь – попытка рефлексии, попытка самого себя понять, но не оправдать; и его поздняя, несвоевременная истерическая попытка исправления, которая только усилила эту ненависть, отвращение к нему – что значат все эти порывы, кроме как не желание чего-то настоящего в такой скупой на прекрасное жизни? И разве не из страха очередных унижений, очередного отторжения он превратился в такого вот человека?
А ещё кажется, что она всё-таки отомстила ему за свои унижения, за свой страх. В конце концов – отомстила.
Очень точный по отношению к произведению спектакль; но больше хочется всё-таки думать о первоисточнике, о неоспоримом его психологизме. За что я люблю Достоевского, так это за вот этих вот типов – страшных, отвратительный людей-насекомых. От которых становится ненавистно на всё человечество разом и хочется как угодно раскаиваться, исправляться.

17 февраля – ШДИ «Демон. Вид сверху» (коллективное сочинение лаборатории Дмитрия Крымова по мотивам поэмы М.Ю.Лермонтова; постановка Д.Крымова). Как и всегда: Крымов такой Крымов. Снова – захватывает дух, красиво, непонятно, ни на что не похоже; снова мыслить приходится глобальнее. Я всегда без зазрения совести признаюсь, что не могу сказать «Я люблю Крымова», но спектакли его смотрю с удовольствием, с восхищением, даже с каким-то детским восторгом. В конце концов, я преклоняюсь перед его умением видеть архетипами, плести паутину смыслов и интерпретаций. Вот, казалось бы, Лермонтов и Пиросмани лежит где-то на поверхности, но ведь никто ещё за это не ухватился до него.
Это не постановка лермонтовского «Демона», а, скорее, калейдоскоп мыслей и ассоциаций, возникнувших от слов. Полностью самостоятельное художественное произведение. Театр художника как он есть – во всех возможных смыслах этого словосочетания!
Мне очень понравились слова Крымова о спектакле, опубликованные на сайте ШДИ. Они многое для просмотра дают:
«Изначально возникла идея пространства — зал „Глобус“ „Школы драматического искусства“. Как в том старом театральном апокрифе. К Станиславскому в санаторий приходит Михоэлс. Они гуляют, и Станиславский спрашивает: „Скажите, а вы знаете, с чего начинается полет птицы?“ Михоэлс задумался: „Она расправляет крылья, разбегается…“ — „Нет, — отвечает Станиславский, — с мечты о полете“. Так же и наш спектакль родился с мечты о полете. Лермонтовская поэма — повод, чтобы посмотреть на нашу жизнь сверху. Пролетев над годами, веками, искусствами, страстями, судьбами, ошибками. Посмотреть таким черным глазом — критически скептическим. Взглядом существа, которое никогда никого не любило, но вдруг полюбило… И вот оно смотрит на человечество. Кто они, эти люди? Как они рождаются, умирают, влюбляются? Взгляд сверху — это смешно: люди кажутся такими маленькими: суетятся, как муравьи, трудятся, совершают какие-то поступки. Оттуда, сверху, эти поступки кажутся такими жалкими и грустными. Но именно в этой обреченности большое достоинство и какая-то мудрость».
Если честно, я не буду умничать насчёт этого спектакля Крымова, как не умничала и насчёт предыдущих. Всё это слишком субъективное восприятие, и неблагодарное это дело – по-школярски высасывать из пальца «что же хотел сказать автор». Иногда это – совершенно лишнее.

2 марта – театр им. Е.Вахтангова «Предательство» (Гарольд Пинтер; реж. В. Мирзоев).
В очередной раз могу сказать, что я без ума от режиссуры Мирзоева; пожалуй, на сегодняшний день он – один из самых моих любимых режиссёров, умеющий зацепить и вывернуть наизнанку. Суханов – гениальный, мощный актёр, но его партнёры по сцене не оттеняют его, а за счёт контраста уходят вглубь характеров своих персонажей. Честно говоря, когда я смотрю спектакли с Сухановым, очень хочется оказаться в первом ряду – разглядеть взгляд. Но всё же, мне кажется, этот спектакль выиграл бы многое, будь он сыгран на малый зал.
Показалось, что сама пьеса, в какой-то степени математическая, стала глубже и шире благодаря режиссёрскому видению, метафорам. Это не просто показанная в обратной перспективе история заурядной измены и треугольника муж-жена-любовник жены, он же лучший друг мужа. Это история о противоестественном. Изображение преступной страсти в этом спектакле в высшей степени омерзительно; любовь таковой быть не может (хотя… кто знает, ведь есть же люди, которые получают удовольствие от омерзительного, в том числе и от вымарывания своих чувств в этом омерзении).
И всё-таки, это спектакль не на троих, а на двоих. Анна Чурина на деле оказывается весьма посредственной актрисой, в основном призванной разбавлять интеллектуальную игру, происходящую между двумя незаурядными мужчинами – Робертом (Суханов) и Джерри (Мерзликин). По сути, это предательство не тождественно факту супружеской измены; это предательство дружбы – обеими сторонами.
И всё-таки – человеческая жизнь, чем бы она не была окрашена или омрачена, всё равно остаётся стандартной и скучной штукой. И «Предательство» - очередное доказательство этого. Потому что отношения не меняют свою привычную ось; ничего не случается. Работа, дети, дом, измена, игра в сквош по выходным. Разве что-то в этом ряду понятий кажется инородным?

Моя милая Бусинка. Правда же, чудесная?







в понедельник будет день рождения. а вот такая была маленькая-маленькая 4 годика назад:

8 февраля - авторский проект Никиты Кобелева при поддержке Центра имени Вс.Мейерхольда «Кампанила святого Марка» (М.Шишкин; реж. Н.Кобелев). Смотрела прогон для фотографов – большое, кстати, спасибо администрации Мастерской Кудряшова за персональное приглашение, а премьера будет уже завтра.
«Кампанила святого Марка» - документальный роман, основанный на переписке русской социалистки Лидии Кочетковой и её мужа, швейцарца Фрица Брупбахера. Около шести тысяч писем за семнадцать лет! То есть эти люди, которых играют на сцене Катя Смирнова и Егор Сачков (актёр театра на Малой Бронной) – они действительно жили, и этот факт для меня стал самым удивительным моментом в спектакле. Вот их фотография:

Спектакль получился камерным и прекрасным, далеко выходящим за рамки просто чтения писем о любви и её невозможности. Вообще, мне кажется, что тема болезненности семейной жизни и невозможности настоящего счастья – какая-то сквозная в произведениях Шишкина. Что вот весь этот семейный быт – он для людей обычных, серых, а те, кто способен к живой мысли, всего этого лишается. Для Лидии и Фрица (для Лидии в первую очередь!) та самая идиллическая картина семейной жизни, что показывается в самом начале спектакля – пасторальный швейцарский пейзаж, жёнушка в белом фартучке, двое детишек и картинное, фотографическое счастье – невозможны априори. Не только потому, что она боится физической близости, а потому, что выходит за рамки типичности. Потому что ей всегда нужно нечто большее, чем какое-то мещанское счастье. Лидия – феномен своего времени, революционерка, ставящая благо народа выше своего собственного, «женщина, настроенная на самоуничтожение» (ох, какая в этой роли Смирнова! идеал женщины и актрисы!). Но, возвратившись из сказочной Швейцарии в реальную Россию, она постепенно разочаровывается в своих убеждениях – и в жизни, так как кроме убеждений и предавших товарищей по партии у неё ничего и не было. Очень точно говорит она о том, что русскому народу не нужна революция – ему нужен зажиточный быт.
Для героев в какой-то момент счастье рядом становится невозможным, но, на поверку, всё, что у них есть – это их письма друг к другу. Его письма – от любви, её – от безысходности. Единственно-возможный вариант для тех, кто только и есть друг у друга на целом свете.
У меня, как всегда в последнее время, получились какие-то совершенно пространные «рассуждения на тему», но – это замечательный спектакль, правда! И в нём столько абсолютно-несказанных моментов – вроде крыльев, пояска, жёлтых цветов или грязи на руках, или прибитой гвоздями к доскам телогрейки. Конечно, спектакль наверняка выйдет не то же самое, что и прогон, но уже, кажется, включу его в список тех постановок, которые хочется показывать именно самым дорогим людям. ЦиМ реабилитирован после прошлого спектакля! -)
Удивительно, но эта история необыкновенных людей оказывается типичной для людей именно того времени. Если так подумать – скольким историям любви не дали свершится революции, идеологические разногласия, сама история; сколько выдающихся личностей превратилось в лишних людей!
А ещё было очень приятно его снимать – и потому, что актёры очень красивые, и потому, что свет интересный получился. Делюсь с вами!
(с) я
(  под катом ещё 18 снимков! )
(с) я
9 февраля – ШДИ «Торги» (по текстам пьес А.Чехова; реж. Д.Крымов). Вот удивительно: на следующий день после спектакля по Шишкину пришла в другой театр и встретила там самого Шишкина в зрительном зале (а ещё Евгения Редько, ага, но это не вызвало такой бури эмоций!). Правда, в силу своей стеснительности ничего, кроме «а я сидела на «Торгах» за своим любимым писателем, а потом уступила ему очередь в туалет» сообщить не могу.
В роли Вишнёвого сада – 3124 кв.м. театра «Школа драматического искусства» на Поварской улице, дом 20.
«Торги» - некая предтеча «Тарарбумбии» (правда, куда более душевный и тонкий спектакль, на мой взгляд). Тексты «Дяди Вани», «Трёх сестёр», «Вишнёвого сада» и «Чайки» причудливо перемешиваются, подтексты накладываются друг на друга – реплика из одного произведения может служить ответом реплике из другого. Так получается, что совершенно незнакомые персонажи начинают говорить друг с другом. В «Торгах» нет такой броской многомерной художественности, как в большинстве спектаклей Крымова. Об этом спектакле не скажешь просто так – «красивый». Тут больше именно работы с интертекстом. Роли розданы чисто символически – например, самая старшая из актрис, Гузель Ширяева, наделена репликами Раневской или Аркадиной, а практически портретное воплощение Сони Серебряковой Анна Синякина её же слова и получает – вместе с внушительной долей других персонажей, конечно.
О чём, собственно, сам спектакль? Кому-то, наверное, покажется, что ни о чём. Да вообще, все по-разному крымовские постановки оценивают, что уж – но ведь и Чехов не самый элементарный автор, у которого всё на поверхности лежит. А по мне – так о том самом бездомье, которое у всех чеховских персонажей так или иначе проступает. И вот они строят замки на песках и мечтают о будущем (ну том, которое в прошлом) и ничего, по сути, дельного, не предпринимают, кроме разве что разговоров.
Интересно, как это – быть актёром ШДИ? Не рассчитывать на массовость и не бояться физических нагрузок, не бояться быть некрасивым, порой отталкивающим даже? Мне кажется, в этом театре действительно понимают, что такое смелость в профессии.

Как известно, бывая дома, я всегда стараюсь куда-нибудь сходить и что-нибудь посмотреть. Люблю и пересматривать любимые спектакли (чтобы понять, изменилось ли как-то восприятие через призму зрительского – и не только зрительского – опыта), и смотреть что-то новое, дабы понять, чем всё-таки край родной живёт. Особой любовью моей пользуется, как известно, Волгоградский молодёжный театр п\р А.Серова, но на сей раз всё, что было в репертуаре, я уже смотрела; да и в волгоградском ТЮЗе, где я видела один, но очень качественный спектакль, в начале февраля игрались лишь детские постановки. В НЭТ я принципиально не хожу вот уже лет шесть. В этот приезд сначала планировала посмотреть четыре спектакля – кроме двух, описанных ниже, ещё «Как важно быть серьёзным» театра Хоббитон и «Дорогую Памелу» в том же ВДТ. Но так уж получилось, что Хоббитон показывался в Волгограде, а это не тот театр, ради которого я готова в -27 тащиться в другой город; а «Памелу» отменили вовсе. Ну, что видела – то видела.
29 января – Волжский драматический театр «Старые грехи» (А.Чехов, инсценировка Валерия Беляковича, перенос на волжскую сцену – Вячеслава Гришечкина). Этот спектакль – сборник скетчей по юмористическим рассказам Чехова. На сцене присутствует и сам автор, его реплики – цитаты из переписки писателя. Удивительный, кстати, его играет артист – Роман Гребенюк. Как-то он очень тонко отходит от присущего большинству артистов Волжского провинциального «плюсования»; вообще, среди своих коллег по спектаклю он смотрится актёром положительно иного уровня – такого юношу неудивительно было бы увидеть среди студентов ГИТИСа, например.
В общем и целом от спектакля не осталось отрицательных ощущений, но и не осталось чувства Спектакля – получился такой КВН по Чехову. Конечно, сам текст – вневременной и гениальный, цепляющий, сам язык – филигранен. Но его интерпретация неглубока и поверхностна. Казалось, что актёры очень устали (впрочем, неудивительно, ведь почти все они студенты ВГИИКа и только что должны были сдать сессию): двигались по точкам, в диалогах почти не было реакции, хотя видно было, что они могут при случае «зажечь». Очень много было в спектакле лишних телодвижений, каждое слово обязательно изображалось – от этого появлялась тяжесть, буксование, неестественность.
Интересным было соединение двух рассказов в финале – тексты накладываются друг на друга, пересекаются, и повествование о человеке, продающем собаку, и о свахе, «рекламирующей» невест, неожиданно сливаются в одно целое, склеиваются какими-то схожими фразами и моментами. Вот мне кажется именно этот момент, да письма Чехова – яркие показатели того, что это всё-таки перенесённый спектакль Беляковича.
А главным положительным моментом был даже не сам спектакль, а финальные выходы, поклоны. Осталось ощущение дружного молодого коллектива.
Снимок тащу из группы ВДТ вконтактике, ибо сама не решилась снимать – очень тусклое освещение в нём.

4 февраля - Волжский драматический театр «А зори здесь тихие» (Б.Васильев; реж. Александр Гришин). Помнится, мы, как узнали о том, что актёр РАМТа Гришин переносит на Волжскую сцену «Зори», подтрунивали – мол, не даёт столичное руководство Гришину роль Васкова, так, значит, будет у него свой спектакль. «Зори» в РАМТе и в ВДТ – почти что близнецы: мало что изменилось в постановке, разве что пространство продиктовало свои условия (в Волжском всё-таки нет такой возможности переделать зрительный зал). Остались и песни, и музыка, и основные черты героинь, и во многом сценография, и основные моменты, да и многие сцены смертей решены точь-в-точь так же (насколько, кончено, это позволяет не самая технически оснащённая сцена). Даже все недостатки московского спектакля перекочевали на волжскую сцену (вроде топорных немцев с картонными автоматами или неестественно-громкой перестрелки).
Но, положа руку на сердце: волжские девушки неожиданно оказались как-то… душевнее, что ли. Проще и искреннее москвичек.
Я, к сожалению, не знаю всех имён, но напишу о тех, кого удалось узнать. Четвертак (Оксана Ширяева) – самая трогательная из всех, самая невинная и совершенно трагически-чужеродная для войны; начисто лишённая геройства детдомовская девочка. Поэтичная, утончённая интеллектуалка Гурвич (Татьяна Белоусова) тоже оказывается совершенно неприспособленным к войне существом. Зато, скажем, строгая Осянина целенаправленно идёт на войну, чтобы жить, выживать и мстить (Елена Токарева, играющая эту роль, поначалу показалось мне не особенно достоверной, но финал сыграла пронзительно). А вызывающе-сексуальная Женя Камелькова (Наталья Кураева), кажущаяся поначалу лёгким игроком, оказывается отчаянной и болезненно-страстной, бросающейся на смерть как на единственно-возможный выход.
Из «эпизодических» девушек примечательна Дарья Дьяченко – практически Джульетта Мазина.
И, конечно, сам Гришин. Его герой – совсем не тот Васков, которого рисует Алексей Блохин. Не деревенский всеобщий отец, а вполне молодой мужчина, который в иных условиях вполне мог бы ещё закрутить романчик с одной из девушек своего подразделения. Молодость героя обостряет отношения – тем трагичнее становится и смерть Жени, и последний поцелуй Риты, и отчаянное его одиночество.
В РАМТе, кстати, «Зори» больше не играют. Вероятно, и у этого спектакля недолгий срок – одна из актрис отыграла в тот раз последний спектакль, а заменить её в театре некем. Это очень жаль, потому что на настоящий момент этот спектакль – лучшее, что идёт на сценах маленького города Волжского. Вероятно, что многие его жители так никогда и не увидят чего-то лучшего.
(с) я
(  +10 )

1 января – театр Наций «Шоша» (Исаак Башевис Зингер; реж. Т.Имамутдинов). Открывала этим спектаклем свой театральный год и возлагала прямо-таки огромные надежды на колоссальное Впечатление (всё-таки Туфан, как-никак), но, положа руку на сердце, не могу назвать такой старт театрального года удачным.
Спектакль получился каким-то уж очень скучным. То есть сюжет был, очень любопытная литературная основа – была, но осталось ощущение, что нет ансамбля, связей, реакций, что всё разваливается на глазах. У этого спектакля не оказалось ни экстравагантности «Записок сумасшедшего», ни задиристой философии «Сиротливого Запада». Это какой-то совершенно отстранённый и безэмоциональный взгляд.
Странно, но спектакль по, кажется, глубокому и многопластовому произведению не дал ничего для души, кроме ощущения тягучести. Быть может, дело в том, что этот спектакль совсем недавно играется и артисты ещё не успели разойтись, пообжиться в тексте (хотя, казалось бы, все они уже работали друг с другом, почти все – учились у одного мастера, и должен был возникнуть практически идеальный ансамбль).
Но, тем не менее, спектакль ругать не хочется – просто потому, что не хочется ругать кудряшей. Да и нельзя сказать, что он плохой. Для меня, например, абсолютным открытием стала Полина Стружкова – такая маленькая, замеревшая девочка, человек в футляре, личность в себе, почти что Ивонна, полюбившая доброго Принца. Такая созвучная с фонетикой собственного имени – Шо-ша. И пусть у её истории не так много сценического времени, как у той, что утверждает, будто бы «сегодня людям нужны три вещи: секс, религия и революция», она всё-таки главная. Человеческая потому что. И Хайруллина какая потрясающая – словно бы выросшая и постаревшая Шоша. Вообще, мир Аарона Грейденгера (его играет очень харизматичный Роман Шаляпин из первого выпуска «кудряшей»), разваливается на две части. С одной стороны – бедная жизнь, но с душой, с вечной чистотой первой любви, остановившейся сиюминутности самого светлого чувства (Шоша замораживает не только своё физическое развитие – она именно что навсегда остаётся в той стадии любви, которая ещё не опошлена бытом и не подточена разочарованиями). С другой – пошлая круговерть людей, которые ЯКОБЫ в искусстве, псевдобогемы, псевдоинтеллектуального общества – да, блистательного, манящего, но пустого, отвращающего, ничегошеньки не понимающего в жизни, зацикленного на эротике и деньгах. Тут можно сколько угодно предсказуемо говорить о современности звучания, но да – молодых людей, особенно тех, что являются творческими личности (или же мнят себя таковыми – всякое случается) пошлость и мишура привлекает гораздо успешнее, нежели что-то скромное, но настоящее (не тождественное простому, а напротив, не каждому посильное), поэтому муки выбора у главного героя вполне можно понять – и поэтому не можешь поверить полностью в его финальное решение: остаться с этой странной, больной девочкой, провозгласить искренность толерантности и альтруизма. При этом действие разворачивается вокруг одного и того же стола – он может быть и домашним, уютным, но вечно пустующим из-за бедности, и по-снобски сервированным, и ресторанным, и игорным, и ещё много каким, но герои всё равно оказываются за ним.
Открытый финал кажется однозначным – по каким-то интонациям Баси, по взгляду Аарона можно сделать выводы, что совместное счастье не продлилось долго. Возможно, Шоша умрёт, да и впереди у всех героев большая война, кому сколько осталось? Это одна из тех историй, когда «хеппи-энд» невозможен, но необходимость выбора тяжела.

Видеоверсия – Мастерская Петра Фоменко «Шум и ярость» (У.Фолкнер, реж. С.Женовач). Запись от 28 февраля 1993 года. Пересматривала во второй раз – в первый раз смотрела трансляцию по культу.ру, поняла мало чего (к тому же тогда не дочитала роман). Как раз, пока ехала в поезде, перечитала заново (в этом семестре Фолкнер включён в программу по зарубежной литературе) и решила пересмотреть спектакль (благо кто-то очень добрый выложил на рутрекере). И не оставляет меня впечатление, что это – одна из сильнейших работ фоменок, хотя век у спектакля был недолгим, и возродиться ему уж точно не суждено никогда.
Первые три части романа и спектакля – «Бенджамин», «Квентин» и «Джейсон» - внутренние монологи героев-мужчин: движение от хаотичности к упорядоченности, от незамутнённого, навечно-детского взгляда через мироощущение рефлексирующего подростка к позиции дельца, прагматичного и очерствевшего не-Компсона. При этом образы большинства героев – Кэдди (Ксения Кутепова) или Отца (Рустэм Юскаев), например, существуют лишь в прошлом, в воспоминаниях. Эта постановка, как сказано на сайте театра, - «попытка перевода романа на театральный язык, минуя литературную адаптацию». Получается оживающий поток сознания – и, надо признать, гораздо более совершенно оживающий, нежели в «Улиссе».
Первая часть – «Бенджи» - самая тяжёлая для восприятия, тяжёлая морально. Мир глазами умственно отсталого немного тридцатитрёхлетнего мужчины – мерцание образов (воспоминания пробуждаются любым случайно оборонённым словом или вдруг увиденным предметом) и путаница воспоминаний. Тягучий мотив злосчастности, невозможность зацепиться за что-либо, чувство (пока ещё неясное) какой-то глубокой утраты. Юрий Степанов, конечно, невыразим в этой роли. Уже по детским воспоминаниями Бенджи видно, что Джейсон всегда был отдельно в их семье (в то время как Кэдди, Квентин и Бенджамин были вместе, и с уходом Кэдди семья рушится в одночасье). И – господи, как же раздражает их мать! То есть не Тюнина (у которой, на секунду замечу, ну до одури красивые волосы!), а именно Кэролайн Компсон – вечно больная, вечно ломающая страдания женщина. В какой-то момент Квентин скажет: «Если бы у меня была мать!» - как рыба гниёт с головы, так и семья начинает свой упадок отчасти из-за отношения этой женщины к своим детям.
Вторая часть – «Квентин» - это мысли Квентина Компсона (Кирилл Пирогов ещё совсем-совсем молодой, по возрасту как я сейчас!) в день его самоубийства. Повествование двухмерно (прошлое дома – настоящее университетской жизни), пронизано мотивом времени, начинающегося разбитыми часами. Важные диалоги с отцом: «Человек – это совокупность его бед. Это совокупность климатов, в котором он жил…» (мне показалось, что в самом романе эти диалоги не столь акцентированы). В сценах с Кэдди проявляются какие-то мотивы инцеста, видно, насколько их отношения нездоровы – брат и сестра не могут даже просто прикасаться друг к другу, просто обнять друг друга, в каждом движении, направленном на сближение, проявляется эротизм. Самая сильная и напряжённая сцена спектакля – попытка убить Кэдди, когда она умоляет Квентина сделать это, но он не может и роняет нож.
Удивительно, что у фоменок никогда не бывает так, что одного актёра ставят на две роли «просто так»: как точно необычайно красивый Казаков здесь – и муж Кэдди, и человек в красном галстуке, обольщающий Квентину!
Третья часть – «Джейсон». Этот человек (младшего брата играет самый старший по возрасту актёр – Тагир Рахимов) – чёрствый, лишённый рефлексии напрочь – такой бы с собой не покончил. Он обвиняет в своих бедах всех, весь мир, сестру в первую очередь, его речь порой лишена смысла, груба, закручена только на деньгах. Жажда заработать выедает в нём самые элементарные, самые необходимые человеческие качества.
- Не веришь?
- Слишком хорошо тебя знаю, вместе росли.
Самое страшное, что в дочери Кендейси – КвентИне (Полина Кутепова) – уже больше от Джейсона, чем от матери или того, чьё имя она носит. В письме матери её интересует лишь чек; она далеко не та печальная и трагическая девочка-Кэдди. «Зачем он так со мной? Я же ему ничего не сделала! Если он не хочет меня здесь, тогда почему не отпускает меня?!». Джейсону просто надо кого-то мучить, кого-то изводить, это – его новая должность, это делает его значимым.
Четвёртая часть – «Дилси» - коротенькая, всего в полчаса. В романе это отстранённое повествование от третьего лица, уже не лишённое литературных изысков речи писателя-рассказчика, в спектакле же – это день, прожитый старой служанкой (Мадлен Джабраилова). Многие события романа упразднены за ненадобностью, но очевиден развал дома, развал отношений, чудовищность оставшихся Компсонов – недалёкая негритянка оказывается самым душевным существом в этом прогнившем мирке. История обрывается на побеге Квентины. Все остаются наедине с собой.
«В романе есть всеохватывающая, всепроникающая мысль о сложности и даже необъяснимости происходящего, и отсюда – трудность отличить правого от виноватого, объяснить мотивы человеческих поступков. Фолкнер, как писатель, всю жизнь пытался рассказать фактически одну и ту же повесть борьбы человека с обстоятельствами, с собой, с окружением».

18 декабря – театр музыки и поэзии п\р Е.Камбуровой «Оркестр одинокого цирка» (идея – Елена Веремеенко, постановка – Александр Марченко, музыкальная версия – Олег Синкин, Александр Марченко). С большим сожалением осознала, что с первого курса ни разу не сходила в один из самых волшебных и любимых театров – в «Камбурятник» (как-то так получается, что сколько я ни пытаюсь успеть купить билеты на интересное, но ещё не просмотренное, а никак не успеваю – а то страсть как хочется на «Времена… года» и «1900», да и старое-любимое пересмотреть). Но тут появился повод, когда тянуть уже было точно нельзя – в новом спектакле играет Инна Сухорецкая (мои восторги по поводу этой чудесной девушки не так давно были в посте про творческий вечер кудряшей).
В интернете отзывов почти не нашлось, а те, что были, в основном оказались далеки от восторгов. А у меня вот очень чудные впечатления оказались от спектакля – хотя в один ряд с «Грёзами» и «Абсентом» я бы его не поставила, конечно, ни по реализации задумки, ни по музыкальному ряду. Если не так давно просмотренный «Рыжий» был театрально-поэтическим вечером, то «Оркестр» больше походил на театральный концерт. Пели пять девушек в одеждах печальных клоунесс: уже давно знакомые Елена Веремеенко и Анна Комова, Татьяна Пыхонина, Ольга Тенякова и Инна Сухорецкая. В программке была пометка «из раннего»; исполняли Матвееву, Кима, Енгибарова, Окуджаву; получился грустный концерт о пути и одиночестве, с большой любви к поэзии, музыке и театру. «Дорога – это единственное, что тебе никогда не изменит».
У всех девушек потрясающие голоса, очень интересная мимика, и всё очень душевно, камерно – это как-то больше всего подкупает. Оформление очень красивое у спектакля. Да и вообще – если у него и были какие-то недостатки, то вот именно эта душевность, как и всегда в этом театрике, всё скрашивает. Как-то сюда хочется больше ходить, хочется их слушать.

26 декабря – ГИТИС, мастерская С.Женовача «Чехов. Этюды по рассказам и пьесам» (зачёт по режиссуре и мастерству актёра студентов 3 курса). Ну, во-первых, НАКОНЕЦ-ТО!!!!! Давно мне уже не удавалось прорваться на показы женовачей, уж очень они популярны в народе – последние несколько попыток ограничились толкотнёй в коридоре и «извините, мест больше нет, приходите в следующий раз». Даже соскучилась, что уж там греха таить. Но тут повезло – то ли близость новогодних праздников сказалась, то ли сессия, но втиснуться удалось (правда, сидеть пришлось на полу, ну да ладно! и не такое было!).
В основном от показа впечатления исключительно радостные! Женовачата – лапушки! По порядку:
Этюды по рассказы «Мужики»: «Знакомство», «Леденец», «Ангелы», «Отец» (актёрские работы; Сашка – Наталья Ушакова, Мотька – Полина Пушкарук). Линия отношений Сашки и Мотьки проходит контрапунктом через весь показ – каждый второй в последовательности показанных этюдов - по «Мужикам» (от знакомства до смерти отца). Наташа и Полина играют деревенских девочек очень мило и точно, а особенно в этих отрывках подкупает хрустящий под валенками снег. Вообще, много интересных моментов – например, как взрослые видятся девочкам какими-то огромными (большая кукольная ладонь вручает гигантский леденец и гладит по голове) или как умирает отец в страшной комнате.
Вспомнилось что-то: в школе кто-то записал в конспекты «рассказ Чехова «Мужики в овраге» =)
(с) я
(с) я
(с) я
«Бунт» (сцена из 2 действия пьесы «Дядя Ваня»; Елена – Евгений Громова, Соня – Вера Панфилова; режиссёрская поддержка Егора Равинского). Женя – самая что ни на есть Елена Андреевна! Очень красивая и, если то необходимо, может выглядеть очень взрослой. Соня-Вера же совсем не страшненькая внешне, но кажется таковой – из-за костюма, осанки, самоподачи. Отношения героинь в этом отрывке напоминают чем-то отношения Кати и Наташи в «Униженных и оскорблённых» (у кудряшей в смысле, а не книжных): вроде бы они и признаются друг другу в любви, а вроде от ненависти ещё до конца не отошли, и получается женская истерика. Очень точно для этой пьесы, мне кажется.
(с) я
(с) я
«Три сестры» (сцена из 2го действия; Тузенбах – Александр Суворов, Солёный – Сергей Кудряшов, Ирина – Полина Пушкарук; режиссёр – Артём Устинов). Потрясающие характеры в этом отрывке! Солёный – социопат-одиночка, втайне от всех на вечере трескающий конфеты, бука, короче; Тузенбах – чудесный, живой, деятельный. Здорово было бы посмотреть такую трактовку «Трёх сестёр», а не как обычно. Вообще, смотришь иные такие вот студенческие работы, и очень уж жалко, что в полноценный спектакль могут и не перерасти.
(с) я
«Иванов» (сцены из 1го действия; Иванов – Иван Янковский, Анна Петровна – Юлия Соломатина, Львов – Митя Королёв; режиссёр – Вячеслав Ямбор) и «Чайка» (Аркадина – Евгения Громова, Треплев – Сергей Кудряшов; актёрская работа) – на мой взгляд, два не очень удачных отрывка, хотя оба, безусловно, очень стильные. В первом – странная композиция, во втором – не видно отношений между героями, тот случай, когда осовременивание не идёт на пользу конфликту. Но в них очень хороши девушки – Соломатина (нравится очень типажом – настоящая дворянка) и Громова (может, ей ещё далеко до аркадинского возраста, но эффектности не занимать).
(с) я
(с) я
(с) я
(с) я
«Три сестры» (сцена из 2го действия; Андрей – Вячеслав Евлантьев, Наташа – Наталья Ушакова, Ферапонт – Глеб Пускепалис; режиссёр – Александр Демахин). Тоже замечательный, очень грустный отрывок – тоска интеллигентного человека по личному росту. Наконец-то Наташа – простая уставшая женщина, а не пошлая крестьянская бабища, как, например, у театра на Фонтанке (фу, вспоминать прям неприятно). Трогательный в своей неуместности и тёмности Ферапонт – такой Бенджамин Компсон, только говорящий.
Вообще, от отрывка, помимо всего прочего, теплом веяло.
(с) я
(с) я
(с) я
«Тоска» (играет почти весь курс, режиссёр – Олег Додин Долин). Заканчивается показ практически полноценным мини-спектаклем: обожаю работы Долина ещё с самого первого показа, как-то очевиден зрелый уже творческий взгляд. Феерическая работа!!! Множество совершенно нереальных приёмов (начиная от освещения и актёров, игравших птиц и лошадей, заканчивая «поездкой по Петербургу»), которые создают очень целостную картину, а не просто так – чтобы было. Тонкая работа весьма, достойный завершающий аккорд. И хочется смотреть ещё и ещё!
(с) я
(с) я
(с) я
А ещё мне показалось, что женовачата нового набора очень сильно отличаются от своих старших товарищей. Они как-то… на кудряшей как-то больше похожи, вот.
29 декабря – Мастерская П.Фоменко «Самое важное» - пятый просмотр (этюды и импровизации по роману М. Шишкина «Венерин волос»; реж. Е.Каменькович). Случилось такое вот чудо прямо под Новый год – подошла наша очередь на самый прекрасный и один из самых для меня значимых спектаклей. Так уж получилось, что есть у меня небольшой список постановок, которые мне хочется показать всем моим близким и родным людям, а ещё лучше – всем-всем-всем, потому что очень уж хочется с кем-то этим чудом поделиться. Вот «Самое важное» - как раз такой случай. Сначала спектакль, а потом и роман для меня открыли очень-очень много такого, важного, хотя «Венерин волос» совсем не такой личный для меня, как, скажем, «Письмовник», а в изысканности филологических интертекстов существенно проигрывает «Взятию Измаила». Правда, не было у меня уже надежды пересмотреть его, но – повезло (хотя могло бы и не повезти, потому что некоторые – не будем показывать пальцем – любят опаздывать с билетами на руках).
Что же я могу написать? Спектакль, как и прежде, прекрасен, светел, важен и поэтичен; артисты замечательные и родные прям прям все; образы полновесные. Спектакль ни чуточку не стал хуже со временем, не заигрался, и смотришь – как впервые.
Ещё один случай, когда говорить бессмысленно: всё равно нужного-то, важного, не скажешь. Когда-то давно пыталась написать вот тут, но вышло что-то совсем детское и невнятное, поэтому я решила лишний раз не пытаться, а просто любить.

1 декабря – РАМТ «Приглашение на казнь» - второй просмотр (В.Набоков, реж. П.Сафонов). Как я уже (много раз) писала, не люблю писать повторные отзывы на уже виденные спектакли. Но когда я смотрела «Приглашение» в первый раз (была премьера), роман я ещё не читала. Теперь – есть на что опереться, хотя, как обычно это бывает с прочтением после интерпретации, образы артистов РАМТа навязывались поверх собственных. Да и было это (первое «Приглашение, в смысле), кажется, года три назад, в начале второго курса ещё.
Боже, какой там Редько!! Настоящий романтический герой, Байрон, Гамлет и все вместе взятые! Насколько он красив (да, мужчина в таком возрасте может быть красивым!), какой у него пронзительный взгляд! Одним словом, я удивлюсь, если в зале найдётся человек, не посочувствовавший и не полюбивший Цинцинната. Кстати говоря, образ развился очень сильно со времён первого показа: ощущаешь его почти физически (посчастливилось смотреть со второго ряда, поэтому даже взгляд можно было видеть). Даже когда он спиной к зрителям, эта спина говорит куда больше, чем иной монолог.
Мир же, окружающий Цинцинната (с которым так хочется отождествлять себя, но который, в то же время, столь далёк и непостижим) - пошлый и вульгарный, уродливая «нетка», и в этом – его реалистичность, ведь эти вывернутые типчики – куда более узнаваемы, в них куда больше жизненного, чем в том самом Герое. И вся эта корявая копия – насмешка над чем-то подлинным, чем-то духовным, над Его «сонным миром», путь к которому лежит неумолимо через казнь. И удивительно, что в этом самом омерзительном мире, населённом клоунами, омерзительны все – от матери, которая может лишь предложить конфетку приговорённому сыну и любимой женщины, которая на деле оказывается последней шлюхи, до маленькой девочки, которая одна кажется каким-то спасением, а в итоге получает в лице заключённого очередную игрушку, с которой можно разве что выпить чаю, пока он ещё жив.
И ведь каков красавец мсье Пьер, а. Даже в какую-то секунду кажется, что он – не один из этих омерзительных пародий на человека, он – нечто большее, нечто мыслящее, но всё же извращённое, вывернутое.
Цинциннат страшится смерти, но, по сути, все его мучители, все эти куклы, гапиты, уродливые существа – все они боятся его, его настоящего бытия.
Я не могу сказать, что мне нравится режиссура Сафонова, хотя посмотрела уже немало его спектаклей. Но «Приглашение на казнь» - один из сильнейших спектаклей в репертуаре РАМТа. Сама книга вызывала, конечно же, ассоциации с Кафкой (с «Процессом» в первую очередь, но и не только), спектакль же совсем не похож на болезненность Кафки или метафизический калейдоскоп самого Набокова – получается что-то вроде злого, тёмного Шварца и абсурдного Гомбровича, но таковы, по сути, почти все сафоновские произведения
Тот самый случай, когда просмотр спектакля – лишь шаг к путешествию куда-то вглубь.

3 декабря – Мастерская П.Фоменко «Одна абсолютно счастливая деревня» - просмотр, кажется, четвёртый (этюды мастерской по одноименной повести Б. Вахтина, реж. П.Фоменко). Один абсолютно удивительный спектакль – каждый раз пересматриваешь, как будто впервые, и каждый раз так хочется пересмотреть ещё раз. Этот спектакль полон музыки и света, любви и надежды, и, сколько после него ни смотри, а всё равно он упорно держится на самых верхних позициях «лучших когда-либо виденных спектаклей». Он такой кружевной, филигранный (а иначе и не может быть у самого Петра Наумовича!), смотришь – и улыбаешься, и плачешь, и удивляешься, какие же замечательные актёры (особенно, конечно, Полюшка Агуреева! прекрасная и самая любимая!) и какие характеры сильные, русские.
А ещё кажется, что прекраснее «Деревни» в Мастерской всё равно спектакля нет. Хотя как минимум ещё два я люблю столь же сильно («Самое важное» и «Отравленную тунику»).
Я писала в другом своём блоге о «Счастливой деревне» много-много раз, а в этом ЖЖ, кажется, ни разу, потому как все просмотры пришлись на далёкий первый курс. Но писать совсем не хочется. Потому что не знаешь, как. Потому что это – из той категории волшебства, которую словами просто разрушаешь.
И ведь какая лёгкость. Ведь могли бы показать тяготы деревенской жизни и ужасы войны, а вместо этого – квинтэссенция, тонкая материя, самое лучшее и самое важное, то, что почувствовать – жизненно-необходимо.
Нет, пожалуй, ничего я больше не буду писать. Но, пожалуйста, постарайтесь, дорогие мои читатели, посмотреть этот спектакль, если вы ещё не успели. Ради этого можно хоть с ночи занимать студенческую очередь и годами ждать дорогущие билеты в листе ожидания. Это – нечто удивительное и восхитительное, настоящее театральное чудо.

11 декабря – МТЮЗ «Медея» - второй просмотр (тексты Луция Аннея Сенеки, Жана Ануя, стихи Иосифа Бродского; реж. К.Гинкас). Вот уж не могу сказать, почему, но первый просмотр (тоже очень давно, в день предпремьерного прогона) оставил уж очень много негатива. Во второй же раз меня поразила сила и красота этого спектакля, а актриса Екатерина Карпушина в нём и вовсе вошла в ранг личных феноменов театральных впечатлений.
Постановка Камы Гинкаса – факт свершившейся катастрофы. Не ожидание её, а именно факт. Это ощущение приходит сразу, ещё до того, как зрительный зал заполнится людьми и будет произнесена первая реплика: половина сцены затоплена водой, в центре – осыпающаяся глыба древней лестницы (язык горячей лавы на остывающей земной коре), есть ещё кран с кафельной стеной и плита (на которой Медея будет разделывать курицу, а потом, столь же бесстрастно, и своих детей). Монумент и комната – нечто разбитое: в целостное пространство советской коммуналки как будто врезается огромный архаичный монумент или метеорит неизвестной природы. Именно так и сама Медея – языческое, чужеродное, варварское начало, вброшенное в цивилизованное эллинское общество; столкновение и следствием катастрофа.
Кажется, что не было совершенно ничего античного: всё перенеслось не то, чтобы в наши дни, а вовсе в какие-то семидесятые. Медея в олимпийке, Ясон с авоськами – эмигранты в чужой неведомой стране, Креонт в костюме и с папочкой документов – лицо извечной бюрократии. Интонации двадцатого века, сознательное вознижение текста. Речь артистов – диалоги между собой, будто и вовсе не рассчитанные на зрителя-слушателя. Креонт (Ясулович) постоянно ищет подсказок своим действиям в каких-то одному ему ведомых документах из кожаной папочки – он давно уже не царь, а рухлядь, боящаяся потерять лицо, и вроде есть доброта в этом старичке, да ведь проявит – не поймут; Ясон (Гордин) в своём первом явлении – обычный мужик с пакетами из «Елисеевского» и комически высовывающейся вязкой сосисок; Медея – как обыкновенная женщина-домохозяйка, разделывает куриную тушу и чистит картошку в жестяное ведро. Карпушина – нерв спектакля, играет взахлеб, сильно, весомо, мощно. И она здесь – далеко не царица с уязвлённой гордостью, а лимитчица, эмигрантка, чужеродный элемент, неспособный приспособиться к условиям неспособной стать родиной страны. Она изначально не человек семейного счастья – попытка пустить корни для неё провалена, не начавшись.
Надежда Стоева в своей рецензии на спектакль написала очень точные слова: «Медея мстит не только за то, что любовь кончилась, но и за исчерпаемость жизни, за конечность чувств, за то, что свободная, походно-голодная жизнь, как всегда, проиграла в схватке с теплой постелью и похлёбкой. То, от чего бежали сломя голову молодые, настигло зрелых. За то, что это считается нормой, за усталость перед жизнью мстит Медея. Абсолютно бесстрашно и деловито она, как цыплят, зарезала детей (пластмассовых пупсов) и, сложив в пластиковые контейнеры, что с начала спектакля стояли на плите, пустила их по воде. Ясон, увидев это, только прислонился к стене, ища опоры. Самое страшное уже произошло, когда и Креонт и Ясон махнули на все рукой: «Будь что будет!». Креонт жалок. Это и ожидает Ясона в будущем.
В сущности, спектакль этот о том, что среди нас бывают люди, неспособные к обыденности, стремящиеся жить на разрыв аорты – и тем самым делающие жизнь окружающих невыносимой. Когда-то похожий на неё Ясон, персонаж хвалебных од и героических мифов, выбрал обычное земное счастье с другой женщиной вместо кочевого быта античных Бонни и Клайда. Он уже не герой и даже не карьерист; он уставший человек, требующий, жаждущий лишь покоя.
«Медея — это приговор», - именно так подводит черту их отношениям Ясон. Наверное, именно это – главная мысль спектакля. Но приговор – и быть Ясоном, и быть Креонтом, и даже быть Нянькой, такой вот мудрой и бесполезной.
Есть люди, для которых мещанское счастье – не-воз-мож-но.

15 декабря – ШДИ «Катя, Соня, Поля, Галя, Вера, Оля, Таня...» (по И.Бунину, реж. Д.Крымов). Театральные впечатления Крымова от «Тёмных аллей» Бунина. Именно что – не инсценировка, а впечатления. Какие-то спонтанные образы, словно вышедшие из давних, школьных ещё, прочтений. Девушки-куклы из больших картонных коробок, чьи-то скелеты в шкафах, с отпиленными ногами, разбросанными кишками и выкорчеванными сердцами, безногие, шепелявые, падшие, но прекрасные, тоненькие, ломкие. Анна Синякина, Мария Смольникова и Варвара Назарова – все три юные, трагичные, изничтоженные, и внешность у них какая-то… бунинская очень, словно бы «того» времени. У Бунина ведь как – в произведениях о любви счастливый финал невозможен, осквернения хеппи-эндом. Мещанское счастье невозможно с женщиной любящей по-настоящему, такую можно только погубить, чтобы потом, спустя многие годы, вспоминать о ней с сожалением, будто бы та любовь, о которой мечтает каждый человек, прошла мимо. Такие вот девушки как будто рождены, чтобы быть погубленными. А для счастья созданы совсем другие – милые сельские простушки с большими нарумяненными лицами.
Получается такой калейдоскоп эпизодов – о погубленных судьбах, с бутафорскими цирковыми номерами, с пошлой ярко-красной кровью, подчас издевательских даже. И вот если ты хочешь что-то чувствовать, так потерпи, если тебе вдруг после этого сердце вынут.
Спектакль получается яркий, несколько фантасмагорический и очень щемящий, как и всё, в принципе, что я пока видела у Крымова. Это, кажется, третий из виденных спектаклей, где есть работа с произведени(ями) (другие два - «Тарарабумбия» и «Корова», но «Катя, Соня…» на мой взгляд, самый удачный). Финал – что-то вроде усмешки в адрес современного искусства со всеми инсталляциями вроде «бомж и тележка». Когда старая дева, ведущая экскурсию по музею разбитых жизней Бунина, читает текст, даже дебилоидные школьники замирают – но Крымов не так прост для элементарных метафор. В следующую же секунду от филологического потрясения у них не остаётся и следа: так уж и жизнь коротка, и искусство мимолётно.

Уж простите, дорогие читатели, но я в своих ноябрьских записях буду не очень многословна - за давностью лет впечатления повыветрились. Говорю же себе всегда, что писать надо как только приходишь из театра, и всё равно каждый раз на те же грабли.
21 ноября – ГИТИС, курс Хейфеца «Жёлтые тюльпаны» (хореограф – Олег Глушков). Как мне кажется – лучшее, что есть у хейфецов на настоящий момент.
В отличие от предыдущих (виденных мной) спектаклей Глушкова со студентами ГИТИСа, хореографические «картины» не объединены какой-то общей темой, и в то же время, как почти всегда, повествуют о разных «ипостасях» любви. Ребята-хейфецы в этом спектакле замечательные, не творят ничего лишнего и неоправданного, очень пластичные и очень душевные. Больше всех понравились Вильма Кутавичюте и Соня Райзман, что же касается мальчиков, то ничего сказать не могу: и по именам пока никого, кроме Молочникова, не знаю, да и не различаю их особо – мало видела спектаклей. Что удивительно, в спектакле вся музыка абсолютно на месте, хотя многое – совершенно не «слушабельная» постперестроечная попсня – даже случайно услышишь в маршрутке по радио, перекосишься. Но это совершенно не значит, что весь спектакль замешан на плохенькой музыке 90х: в нём много и иностранных «хитов», и уж совсем старинных песен, и даже стихотворений (может, мне показалось, но там в записи читал свои стихи Пастернак – впрочем, могу ошибаться). Кстати, было очень необычно видеть прочтение телом стихотворения.
Ещё молодые артисты очень красивые. Снова дивлюсь, какие необычные и однозначно-выигрышные костюмы (во всех глушковских спектаклях!), какой макияж, причёски, какая стать у каждого. Наверное, правда: в театральные страшненьких не берут =) или как-то сказывается на лицах то, что человек не пустышка, не псевдо, что человек – личность.
Ой, ну да ладно, оставлю-ка я свои неумелые писульки и покажу вам неумелые фоточки со спектакля ))
И да – хочу пересмотреть ещё раз, наверное.
(с) я
(  +12 )
(с) я
23 ноября – Творческий вечер Мастерской О.Кудряшова (режиссёр – Кирилл Вытоптов). Очень милое и душевное камерное мероприятие, оставляющее во многом впечатление мероприятия если не «для своих», то – исключительно для поклонников. Как мне кажется, люди, пытающиеся начать своё знакомство с кудряшами именно на творческом вечере, остались бы в некотором недоумении по поводу увиденного. Хотя Катя Мышлянова, с которой я ходила, вроде весьма прониклась.
Кажется, Артём Цуканов на вечере сказал: «На самом деле это должен был быть концерт Инны Сухорецкой, но она отказалась петь одна». Мне кажется, в какой-то степени справедливое замечание: Инна – душа и центр спектакля, на фоне неё (да простят меня кудряши!) кто угодно померкнет. Именно её появления ждёшь с нетерпением, а как она пела «Мотылька»! Господи, это просто чудо! Я, правда, не умею управляться с кодами, но, надеюсь, вставить видео получится:

Ещё были, как и всегда, прекрасны Ирина Латушко (настоящая русская барыня!), Макар Запорожский (особенно в момент исполнения песни «Человек из Кемерова»), Катя Смирнова (идеально-красивая девушка всё-таки!) и Марина Ворожищева (очень душевная). Было интересно увидеть «маленьких» кудряшей – Арсения Кудряшова, Искандера Шайхутдинова и Наталью Меньшову, они, может, не такие раскрепощённые, как их старшие товарищи, но всё равно интересные и заводные. Ещё присутствовали Григорий Добрыгин, Артём Цуканов (которые периодически пытались хохмить) и Евгений Матвеев (замечательно певший Вертинского). Музыкантов (гитариста и аккордеониста) я, правда, видела впервые.
Играли творческий вечер на малюсенькой сцене ДК «На Петровских линиях» (все, кому говорила, спрашивали – «Это вообще в Москве?!»). Странно, как на этой сцене умещались некогда «Униженные и оскорблённые» - там ещё какой-то совершенно жуткий свет, из-за которого все фотографии получались серобуромалиновых тонов. Но вообще – от кудряшей уже примешь хоть озвученную телефонную книгу, лишь только бы снова их хотя бы частично собрать вместе и посмотерть-послушать.
И, разумеется, я не могу без вы сами понимаете чего:

( поклонникам кудряшей обязательно к просмотру!! )
29 ноября - Театр Мастерская п/р Г.Козлова(СПб) и театральный центр На Страстном «Папка» (С.Киров, реж. Л.Манонина). Напишу сразу: на самом деле к Мастерской Козлова этот спектакль не имеет отношения, выпускался он для фестиваля Solo на Страстном.
В принципе, с первого взгляда этот спектакль-«монодраму» (так заявлено) особенно упрекнуть не в чем. Тут с несколько нестандартного ракурса рассматриваются извечные вопросы отношений родителей и детей. Дело в том, что в этой истории отец (которого артист Валерий Зиновьев играет уж очень по-мученически) – эдакий работяга-плебей, для которого не задумываться, не читать, не рефлексировать – норма жизни. Быдло, короче. А его сын – тонкая натура, художник, тянущийся к образованию и творчеству. Вот и получается, что сыну хочется высокого, отцу хочется приучить отпрыска к физическому труду, а мать пытается сына защитить, но в итоге отдаляется от мужа (а потом и вовсе умирает от болезни и ходит, мучает призраком своего супруга).
Как мне кажется, главная проблема ОЧЕНЬ ЖЕНСКОЙ режиссуры именно в том, что постановщик не до конца понимает, о чём пьеса – главное слезу пустить. То есть для неё это так: «Сын ушёл, жена умерла, герой остался один, плохо, плачем, мораль – родителей надо любить такими, какие они есть, позвоните своим родителям прямо сейчас, а то может оказаться поздно!». Но, как мне кажется, тут совсем в другом дело. А именно в том, что не только дети должны ценить и любить родителей такими, какие они есть (а это вещается почти в каждом произведении на подобную тематику), но и родители должны хотя бы пытаться своих детей понять. «Папка» - спектакль, который целенаправленно выжимает слезу у зрителя, показывая опускающегося отца, мол, и крестьянки простой водитель любить умеет. Вот лично мне куда больше хочется посочувствовать сыну, который родился явно не в той семье, в которой могли бы его талант понять и оценить. И ладно бы он родился в семье математиков каких-нибудь – там его хотя бы не принуждали становиться «бомбилой» и исключительно этим себе на жизнь зарабатывать.
В итоге мы имеем: неплохих актёров, но полное непонимание литературной основы, что, к сожалению, не такая уж и редкость в театре (см. хотя бы мой предыдущий пост).
А ещё у меня есть мои фотографии с этого спектакля, но они на московском компе. Вернусь – вставлю в этот пост.

Я да, я прекрасно понимаю, что ноябрь был триста лет назад и вообще в 2011, но нехватка времени и сессия сделали своё дело. Благо я на каникулах, надеюсь, что в ближайшее время опишу всё увиденное до настоящего момента.

17 ноября – Мастерская Петра Фоменко «Рыжий» («музыкальное путешествие из Екатеринбурга в Свердловск и обратно без антракта», на стихи Бориса Рыжего, реж. Ю.Буторин). Наконец-то добралась и до этого спектакля – вовремя успела записаться в лист ожидания (ещё летом) и вот моя очередь, наконец, подошла к ноябрю. Вообще, со стихами Рыжего я ранее не была знакома, но оказалось, что многие тексты были когда бы то ни было ранее слышимы.
Спектакль – чудесный, такой оживший и одушевлённый поэтический вечер; стихи Рыжего не просто зачитываются, а получают воплощение в виде кого-то из жителей города Свердловска – от «женщин, проживших всю жизнь в общежитии», до ментов и кентов, при этом много обращений и к фактам биографии самого Рыжего (его попеременно играют и Буторин, и Вакуленко, и Рудков, и Фирсов – и каждый Рыжий получается разным, от возвышенного поэтического юноши под облаками до опускающегося человека, всерьёз задумавшегося о самоубийстве). Играют только стажёры первого набора, ни одного «старичка». Вообще, спектакль построен в форме «путешествия» - некоторые городские локации – это остановки, станции объявляет типичная провинциальная Проводница (Наджа Мэр) – натурально, такие раньше только в поездах и служили!, которая предлагает чай, шахматы и предварительно облизанные бутерброды. Зрительный зал (мест на 50, кажется) несколько раз поворачивается вокруг своей оси, «прибывая» на нужную станцую – нечто подобное было уже в спектакле Каменьковича «Страх и трепет». Между прочим, Надже принадлежит очень душевный стих в этом спектакле – говорят, что когда Проводницу играет другая актриса, этот момент заменяют. Наджа же, макая пальцы в чай и размазывая тушь на лице, читает-напевает «В России расстаются навсегда» на мотив Джо Дассена:
В России расстаются навсегда.
В России друг от друга города
столь далеки,
что вздрагиваю я, шепнув «прощай».
Рукой своей касаюсь невзначай
её руки.
Длинною в жизнь любая из дорог.
Скажите, что такое русский бог?
«Конечно, я
приеду». Не приеду никогда.
В России расстаются навсегда.
«Душа моя,
приеду». Через сотни лет вернусь.
Какая малость, милость, что за грусть —
мы насовсем
прощаемся. «Дай капельку сотру».
Да, не приеду. Видимо, умру
скорее, чем.
В России расстаются навсегда.
Ещё один подкинь кусочек льда
в холодный стих.
...И поезда уходят под откос,
...И самолёты, долетев до звёзд,
сгорают в них.
Вот. Написала, потому что это один из самых любимых моментов в спектакле, пожалуй.
В спектакле очень много музыки, очень много светлого, ностальгического, того, что вызывает улыбку или наоборот. Странно, потому что получается своего рода разговор об эпохе – совсем не той эпохе, которую хочется вспоминать с тоской, и уж тем более – совсем не о том городе, от которого могут остаться светлые чувства. Программка спектакля получается куда страшнее и правдивее самого действия (чего стоит хотя бы одно описание выброса биологического оружия в одном из районов Свердловска). Сначала даже хочется обвинить создателей в какой-то излишней идеалистичности, упрощённости, лёгкости – но ответ «почему именно так» находится опять же в стихах, которые звучат в спектакле:
Когда-нибудь, когда-нибудь,
когда не знаю, но наверно
окажется прекрасным путь
казавшийся когда-то скверным.
В окно ворвутся облака,
прольётся ливень синеокий.
И музыка издалека
сольётся с музыкой далёкой.
В сей музыкальный кавардак
войдут две маленькие тени —
от летней музыки на шаг,
на шаг от музыки осенней.
Если б было взаправду - вышла бы чернуха. А получилось чудо.
Потому-то и получается такой спектакль, в котором тётки, прикованные на всю жизнь к грязной общаге, в одном нижнем белье исполняют Мадонну на эстраде парка, а участковые лирично перебирают струны гитары. «Как хорошо мы плохо жили».

18 ноября – РАМТ «Рок’n’Ролл» (Т.Стоппард, реж. А.Шапиро). Вот, кстати, совсем иной пример «разговора про эпоху».Тем более что – Стоппард. Очень нравится мне интертекстуальность в его пьесах, возможность «диалога образованного автора с образованной аудиторией». Как и в случае с «Изобретением любви», особое удовольствие доставляют филологические темы (здесь, например – Сафо и Катулл). И – как точно звучит одна из сказанных вскользь фраз: «Отсутствие образования сделало тебя неуязвимой». Бывают, конечно, моменты, когда багаж кажется слишком тяжёлым.
Я не очень далека от Чехии (примерно 1890 км), но очень далека от политики. Поэтому, надо думать, не могу оценить актуальность, своевременность и злободневность постановки. Для меня она – одна из тех замечательных историй нестандартных творческих индивидуумов в нестандартных исторических контекстах, что и стоппардовский же «Берег утопий» или не стоппардовские «Жизнь других» и «Mistras». Правда, первой ассоциацией от сценографией стал фильм «Пинк Флойд. Стена» - эта самая «стена» очень похожа на пресловутый железный занавес, а жёлтый улыбающийся танк больше напоминает не то надувную игрушку, не то фаллический символ. И – великолепная музыка, на которой, наверное, все мы выросли (в том или ином смысле).
Исаев, Красилов и Искандер (в двух ролях сразу) на высоте. Это именно тот тип людей, к которому хочется приблизиться наиболее: с одинаковым толком рассуждающих о жизни, искусстве, культуре и политике. «Я и революция». У тех, кто пытается это делать сейчас, всё и сразу никогда не получится.
Правда, финал кажется несколько приторным и смазанным. Честно – мне не хватило драйва. От спектакля остаётся ощущение хорошей проработанности, продуманности времени и материала, добротной работы над пьесой, но кажется, что все эти настроения и порывы – глубоко чужды некоторым артистам и (главное!) режиссёру. Так и видится, что ну не любитель он рок-н-ролла и всех этих бунтарств. И вот именно это недопонимание, возникшее между автором и постановщиком, всё портит – и сценография, и актёрская игра не спасают. Могло бы быть вполне себе откровение, а получается просто – хороший, грамотно сыгранный спектакль.
Отдельное человеческое спасибо героине Рамили Искандер Элеоноре за фразу, сказанную слишком самоуверенной тогда-ещё-студентке Ленке: «Не пытайся трахнуть моего мужа, пока я жива. А то я тебе эту книгу Сафо засуну …». Надо запомнить, только заменить Сафо на какой-нибудь миржур – и повторить какой-нибудь очередной просватанной лизоблюдке %)

20 ноября – Мастерская Петра Фоменко «Алиса в Зазеркалье» - второй просмотр (Л.Кэрролл, реж. И.Поповски).Скажу честно – я не сторонник писать повторные отзывы на спектакль, тем более, если впечатление было и осталось прежним, сложно что-то выдумать новое.
Скажу буквально в двух словах. Первый раз я смотрела «Алису» ещё прогоном, и с тех пор спектакль стал легче, ладнее: тогда мне казалось, что детям его тяжеловато будет воспринять, теперь же всё – лучше не придумаешь. Этот спектакль – один сплошной визуальный восторг, художники – гениальны, да и вообще каждого, кто к «Алисе» приложил руку, хотелось бы не обделить добрыми словами. Вот честно – в детстве я эту книгу терпеть не могла, мама чуть ли не насильно заставила прочитать, а смотришь и получаешь удовольствие.
Очень приятно было увидеть на сцене и чудесных наших кудряшей – красивых Катеньку Смирнову и Симу Огарёву и Диму Захарова, необычайно здесь лёгкого для своих габаритов.

У меня Новый год должен был начаться вчера. Правда, я тогда ещё не могла помыслить, что нет на свете ничего более говнистого, чем г-н Лившин.
Зато вчера, 30го, я (второй раз за год) побывала в любимом ГМИИ им. Пушкина, увидела сразу две привозные выставки - маленькую Караваджо и большую Блейка, и в рамках второй - картины любимого художника Данте Габриэля Россетти: "Беату Беатриче", "Паоло и Франческа да Римини" и "Данте". Побывала в любимых залах. Так что - вот вам немного прекрасного на пороге Нового года.

( чуточку -) )
Ритка (

после музея была в Dr.Loder, но на качалку меня уже не хватило - только бассейн, хамам и финская баня ) вот.
Сегодня выспалась наконец, уже одела новое платье и приготовилась. Прямо сейчас уеду за тортиком и подарком Обожаемому.

А вас, друзья, поздравляю с наступающим :) всем котов, любви и прочих приятностей :)

Надо, наверное, писать подробнее, как ещё одну запись в книгу биографии. Правда, год заканчивается с ощущением какой-то вселенской усталости – спасибо универу, такого расписания зачётов ещё не было. Безумно хочется рассказать про сегодняшний день, но сил не хватает.
Удивительный был год. Первая половина, то есть, первые 5 месяцев, - это был персональный ад. Все желания тогда сводились к лоботомии. Но, кажется, для того, чтобы мир сошёл с привычной оси, нужно принять одно очень важное решение, полностью принять его для себя и оправдать. Но – если бы всё сложилось так, как было решено, этой записи вы бы не увидели. Это решение было связано с Петербургом и невозвращением в Москву уже никогда и должно было случиться 11 мая, но – вот так получилось, что за неделю до этого всё изменилось полностью и совершенно.
Так получилось, что Новый год я встречала дома, приехав в город буквально за 10 часов до праздника. Сидела в полумраке квартиры с любимой кошкой, пила дорогое шампанское и думала, что впору от такой жизни удавиться – ничто не держит, никто не ждёт. Загадала перемен - чтобы всё разрешилось каким угодно способом. Разрешилось практически в первую же неделю нового года.

Знакомство года: тётя Ира и Оля Иванова nikosandra (первое новое знакомство года и самый отзывчивый читатель и слушатель!).
Развиртуализация года: питерские! Катя Мельникова marble_tea , Юля Морозова-Нилова jumor .
Человек года: Игорь Говряков ciervo_norte .
Лучшее путешествие: Киев, Псков.
Путешествия вообще: итак, путешествий в этом году случилось три больших – 1) в Киев, где я была впервые – за путешествие гигантское спасибо Алине , принявшей меня в своём доме и всё показавшей-рассказавшей, и Милане, чудесному экскурсоводу. Но вообще, не только за это им спасибо. Это был такой огромный глоток свежего воздуха! Почти неделю мне казалось, будто снова 15 лет!
2) в Санкт-Петербург в шестой раз (+Кронштадт во второй раз и Ораниенбаум). Путешествие вглубь себя – несколько дней в одиночестве, 9 часов на велосипеде, хорошие Катя и Юля, внезапно приехавшая Махова… и – совершенно неожиданное моё возвращение. Потому что из этой поездки я не сначала не планировала возвращаться.
3) в Псков и околопсковские чудесные места (Изборск, Печерский монастырь, Пушкинские горы, Михайловское, Петровское, Тригорское, Бугрово). Было здорово-здорово, особенно – от того, что жить приходилось в лесу и никого знакомых не было в радиусе многих километров.
4) Маленькие путешествия у меня случились в Середниково, Радонеж-Абрамцево, Серпухов, Вязьму, Хмелиту (Смоленская обл.), и на дачу к Чмуне под Клином – тоже ведь путешествие!
Ну, ещё я трижды в Волгограде побывала: в январе, феврале и августе.
Лучшая ночь: пасхальная ночь – «было одновременно ощущение спасения и ужаса». Ночь с 30 апреля на 1 мая в Киеве – долгая прогулка. Ночь с 11 на 12 июня, когда случайно не успела на метро.
Лучшая книга: М.Шишкин «Письмовник». Наполовину из моей жизни.
Лучший фильм: «Полночь в Париже» и «ГП -7.2».
Лучший подарок: нематериален.
Лучшая сбывшаяся мечта: переворот.
Лучший антистресс: прогулки.
Достижение: похудела на 2 размера (что, впрочем, неудивительно для организма, пережившего нервный срыв, бомбардировку ноотропами, а потом несчастную любовь). начала учить итальянский.
Увлечение: велосипеды! Ещё развивала старые – фотографию, написание экспликаций.
Самое веселое воспоминание за год: нуууу-)))) сломанная педаль велосипеда в глухом псковском лесу, когда до гостиницы километров 5 пиликать пешим ходом…)))
Самые значимые потери и приобретения за год: потерь, слава Б-гу, в этом году не было. Приобретения – как бы это банально не звучало, нашла любовь. Вообще, мне нереально нравится общество, возникающее вокруг меня. В нём – по-настоящему талантливые, глубокие, интересные люди. Иные рано или поздно сами отпадают.
Отношения с самим собой: на протяжении года менялись по-разному. Было и отчаянно-плохо, до одурения просто хреново; было и прекрасно. Вообще, я всё равно не нахожусь в состоянии стопроцентного счастья, потому как считаю, что это тормозит творчество. В творческом человеке всегда должно быть немного страдания.
Плейлист года:
январь - Les chansons d'amour - Au parc
Coldplay - What if?
февраль - Алина Орлова - Миллионы медленных лилий
было - Сюжет изрядно избит и жалок -
Мы обойдемся без реверансов:
Он любит страшных провинциалок,
И потому у меня нет шансов.
март - Dario Marianelli - The Skies Do Not Fall
Пёрселл - Финальная ария Дидоны
апрель - LaFee - Warum?
Emily Browning - Sweet Dreams (Sucker Punch OST)
7Б - Помоги мне
( Уходи давай, пропадай по своим делам,
И ходи в старых майках — правда, больших рок-звездах.
Не смотри, как меня тут складывает пополам
И из каждой треклятой поры уходит воздух. )
май - Marissa Nadler - The Little Famous Song
июнь - Yoav feat. Emily Browning - Where Is My Mind? (OST Запрещенный прием / Sucker punch / 2011)
июль - Dave Stewart - Love Lives
август - Флёр - Для того, кто умел верить
сентябрь - Marlene Dietrich - Bitte geh nicht fort
Janet Baker - Ich Bin Der Welt Abhanden Gekommen
октябрь - Ella Fitzgerald - Love Me Or Leave Me
ноябрь - The sounds of music OST - My Favourite Things
декабрь – Елена Фролова - Мотылёк

Каким был день рождения в этом году? Как известно, мой день рождения выпадает в сессию. К счастью, в этом году не совпал с зачётом (не то что на 2 курсе… экономика…). Я сначала выспалась, потом поехала гулять по магазинам, купила себе всяких приятных штучек вроде духов, шляпки и ещё каких-то там украшений… Посмотрела мюзикл «Монте Кристо» в четвёртый, кажется, раз, приехала домой и распила бутылку любимого Мартини Асти с Дариной и Ксюшей. А на следующий день пошла с тогда ещё невзаимно любимым Игорем на вполне себе взаимно любимый спектакль «Белые ночи».
Лучшая прогулка: ночной Псков. Велосипеды – не те, что в Пскове %), а вообще – три чудесные велопокатушки весной-летом.
Разочарование: главное случилось в феврале и уже устранено (до сих пор не могу понять, КАК такое вообще было возможно))). Ещё разочаровалась в одном человеке, которого знаю уже давно – по этому поводу я уже высказывалась, не люблю, когда взрослые посторонние люди пытаются взять на себя полномочия сводников, да к тому же сватают человеку неординарному серое вторсырьё.
Фотографии года (со мною): все из вот этих http://vkontakte.ru/album633392_0 - любимые.

Покупка года: ещё один объектив -))))
Чего вам не хватало? До мая очень не хватало любви. А вообще – мне не хватает путешествий из-за того, что на них не хватает денег и не хватает творчества, потому что на него не хватает времени.
Чего было слишком много? Проплакано.
Довольны ли вы прожитым годом жизни? ДА! ДА! ДА! Чудесный был год!
Из планов на 2011 год осуществилось: НИЧЕГО! Но это не страшно!
Планы на 2012 год: да ничего строить не буду! Единственное – вот бы спутешествовать куда-нибудь всё-таки, узнать чего-нибудь нового! И сессии сдавать на отлично.
+ учить литовский.

о театре-2011 постом ниже.

Решила подвести итоги своим театральным хождениям в 2011 году. Правда, мне осталось посмотреть один спектакль - любимый, по Шишкину, 29го числа. Но я уже знаю, что я на него попадаю и прогулять точно не получится, так что включаю в список.
Вообще, я скажу сразу, что жутко устала и мне с трудом даётся этот пост, потому что с 23 числа я каждый день только и делаю, что сдаю зачёты + написала курсовую вот. Совсем накрывает. У меня очень, очень много неописанных спектаклей. Не берусь загадывать, когда напишу о них. Напишу точно до весны :) Но до Нового года точно не успеть.
Все нормальные люди подводят итоги года по сезонам, а я по годам. Так вот, за 2011 год я посмотрела 90 спектаклей. Это очень мало, потому что всегда смотрю более сотни. Но в этом году больше времени отнимала учёба.
Теперь - конкретнее. Звание Лучший спектакль-2011 от самой Маргариты получают (пишу только те спектакли, которые смотрела впервые, пересмотры не считаю): "Гамлет" театра Meno Fortas (безусловный лидер!!!), театр им. Вахтангова - "Принцесса Ивонна" (непременно с Марией Бердинских в главной роли) и "Сирано де Бержерак", моноспектакль Розы Хайруллиной "Я скучаю по тебе", Вильнюсский Малый театр "Mistras/Мастер", театр Практика и Мастерская Кудряшова "Бабушки". Вообще, год был хороший. Я стараюсь уже идти только на те спектакли, которые могут быть мне заведомо интересны или близки.
Разочарованием года становятся: театр на Таганке "Евгений Онегин", ВДТ "Ромео и Джульетта", Театральная академия Гамбурга, театр Сан-Паули, Costa Compagnie (Германия) "Буря в Сан-Паули", театр Луны "Ночь нежна", Большой театр "Утраченные иллюзии". В разочарования года могу отнести и тот факт, что ни разу не удалось побывать в любимой Мариинке. Хотя с 2006 года - каждый год....
Открытие года - "Медея" Камы Гинкаса. В первый была дико разочарована, во втором - прониклась.
И - традиционно, под катом - список кораблей.


( читаем )

by Ангелина Захарова

Волжский, лето 2011

Что-то резко вконтактике набрала популярность вот эта фотография:

к ней уже набралось 82 сердечка))) много людей повесили эту картинку к себе на стенки, мне даже Диана Валерьевна сердечку поставила. хотя мне фото не очень нравится, в основном из-за технических недостатков моего фотоаппарата.
Зато нравится вот эта, у которых скромных 4 лайка. Чем-то капоминает Βασιλική Κινστέρναı в Стамбуле

В красивом месте мы учимся, что уж.

1 ноября – театр на Таганке «Медея» (Еврипид, перевод Анненского, хоры И.Бродского; реж. Ю.Любимов). А вот теперь вполне себе можете меня поздравлять: в рамках написания своей эпической курсовой работы по античной драме посмотрела вполне себе неплохой спектакль на Таганке, который мне вполне себе понравился, что, конечно, большая для этого театра редкость, если даже не сказать – исключение из общего правила. Вообще, у них «Антигона» тоже была неплоха, из чего можно сделать вывод, что античные трагедии данному театру удаётся лучше всего: по крайней мере, они лишены таких привычных балаганных кривляний, в них есть что-то по-настоящему возвышенное и очищенное.
Не было б горем горе, если б весь век сидело
в девках. И злое сердце не знает себе предела.
Горе перешагнет через любое тело.
У этого спектакля есть мощный стержень – и, что удивительно, это – хор. Дело даже не только в том, что именно хоры задают ритм. Не знаю, отчего так, но почти каждая актриса хора (среди которых много и молодых девушек, которые всё-таки в этом театре до обидного редко выводятся на центральные роли) обладает нереальной энергетикой, пробирающе подаёт текст – неслучайно я упоминаю хор прежде, чем упомянуть даже главную героиню. Здесь, как и в «Антигоне», порой «хор» понимается буквально и текст начинает пропеваться. Насколько я знаю, хоры для спектакля написал самолично Бродский, на сайте театра цитируется даже его письмо к Любимову, которое я, пожалуй, приведу и здесь – в частности для того, чтобы сохранить как материал к собственной работе, и не только курсовой:
«Дорогой Юрий Петрович!
Посылаю Вам хоры. Читать их актеры должны методом чересполосицы, хотя некоторые из них — сольные номера…
Эпилога я Вам не написал. Думаю, что он и не нужен. „Медея“ — не басня, и если у Еврипида нет морали, то и у нас не должно быть.
В общем, работу свою я считаю законченной. Хоры я переделал, а основной текст, по-моему, чрезвычайно хорош и трогать его не надо.
Если бы пьесу ставил я, я сделал бы ее всю черно-белой, а последнюю сцену — появление Медеи с грифонами – ярко-красной… Я знаю, что в театре теперь главное — режиссер, а не автор. Тем не менее, как частичный подельник Еврипида, думаю, что пьеса в особенных ухищрениях не нуждается. Хорошо бы обойтись минимальной геометрией и коринфским мотивом (архитектурным) в костюмах. Особенно хору: чистая вертикальная линия в одежде плюс эхо коринфской капители в прическе. Вообще, хор можно сделать этакими колоннами: двигаться ему особенно не следует, разве что — в пятом стасиме.
Медея в свою очередь должна сильно отличаться своим туалетом от женщин хора. Не цветом, а именно стилем, очертаниями. Хорошо бы избежать пестроты (поэтому и советую монохромное решение постановки) и истерики. Экономия движения и жеста, судя по всему, в трагедии важнее зрительной и вокальной достоверности… Я не призываю Вас к классической интерпретации. Такой интерпретации нет и быть не может. Она всегда будет квазиклассической, то есть наша собственная. Я просто думаю, что сдержанность в случае с Медеей лучше экстравагантности: пьеса сама достаточно неординарна. Главным ощущением зрителя должно быть погромыхивающее монотонное приближение ужаса, надвигающегося на него ниоткуда. Его неукоснительность и безадресность…
Бывали ли Вы, между прочим, когда-нибудь в Коринфе? Стоит, по-моему. Это всего лишь полтора часа на машине из Афин. Что я скажу? — Дыра. Танкеры, нефть и самые лютые комары во всей Греции. Они, думаю, всегда были и будут.
Сердечно Ваш,
Иосиф».
Хор – это рациональное звено, женский голос; дочери Коринфа будут жить и поступать в любом случае, как должно, правильно, смиряясь. Они, конечно, могут сочувствовать Медее, но никогда её не поймут. Для меня всегда было ключевым в этом образе её иное происхождение и тот факт, что нет никого страшнее, чем разлюбленная женщина (особенно женщина, пожертвовавшая чем бы то ни было ради любви) – и, в свою очередь, нет более отталкивающего человека, чем тот, которого ты когда-то любил (вот, собственно, и попытка оправдать Язона). Медея – чёрное пятно, волчица, человек-глыба, концентрация страдания. Любовь Селютина, правда, излишне сгущает колорит грузинским акцентом героини и излишне-акцентированными истериками (именно от этого, кажется, Бродский и пытался уберечь постановку; впрочем, однозначно можно сказать, что у Селютиной среди таганских актрис самый трагический талант). Становится вполне очевидным, что если бы Медея не была женщиной великих страстей, то не совершила бы она и своё преступление; в этом спектакле убийство детей – не просто месть столь вероломно разлюбившему мужу, это – спасение их от ждущего впереди позора, от которого она-то сама может и отмоется, спасётся, а вот они – точно нет. «Беспредельна гордость и беспределен стыд от сознания своего неслыханного позора».
В противовес Медее – Кормилица, простонародная женщина в белых одеждах, пытающаяся как может отвратить неотвратимое; её монолог – «бабий плач».
… Чем раньше мести огонь погашен,
тем лучше для наших людей и башен.
Страшен припадок гнева. Отчаянья приступ страшен.
Ощущение от спектакля – военное положение, ожидание взрыва. Сцена складывается из серых мешков с песком, мужчины приходят в военной форме, словно отрываясь от боевых действий в неизвестном знойном краю. Весь спектакль – ожидание катастрофы (в отличие от МТЮЗовского, где очевидно, что катастрофа уже произошла). Финал - стена, (нескончаемо) возводимая между людьми. На самом деле, постановка, безусловно, сильная, режиссёрская. После такой уже можно поверить в то, что в своё время театр Любимова был ярчайшим явлением.
Единственное, что можно занести в «минусы» спектакля – бессмысленная походочка Эгея (Антипов). Как-то ненужно, бредово и выбивает из колеи.

Пожалуй что, самое неприятное явление на Таганке – это изобилие на каждом спектакле полчищ школоты. Особенно доставило произнесённое у входа «ЕврИпид». Мда. Ликбез бы им провели какой-нибудь перед спектаклем, что ли.
А ещё на афишах театра написано, что скоро ожидается премьера – «Калека с Инишмана». Надо будет сходить – тем более, что спектакль поставил Сергей Федотов, чью одноименную постановку я уже видела в исполнении пермского театра «У моста».

6 ноября – РАМТ «Будденброки» (Т.Манн; реж. М.Карбаускис). Второй спектакль первой недели ноября тоже был по программному произведению, вот только «Будденброков» я уже смотрела (кажется, премьерный показ) и тогдашние свои впечатления описала вот тут (занятно, да? в ту неделю тоже была сначала на Таганке, потом в РАМТе)). Не скажу, что тогдашние мои впечатления сильно изменились: семейство Будденброков для меня непонятно и чуждо; семья, в которой всё замешано на деньгах и между людьми нет никаких иных связей, рано или поздно придёт к развалу. Коммерсанты живут, двигаясь «по точкам», как на сцене, так и в жизненном пути (женится, получить приданое, открыть фирму, сделать детей …), а самым живым человеком оказывается служанка Ида; смерть здесь ни на кого не действует каким-то иным способом, кроме вдруг возникающей необходимости делить оставшееся имущество.
Спектакль уже не показался настолько скучным, как в предыдущий просмотр; возможно оттого, что я просто уже читала исходный материал. Только кажется, что режиссёр к постановке относится с каким-то подчёркнутым равнодушием и зачем-то лишает своих героев буржуазного уюта, кропотливо и колоритно описываемого Манном в книге. Эти Будденброки живут в слишком просторном холодном помещении и носят не шуршащие платья, а джинсы. Кажется, что Карбаускисом был поставлен вовсе не девятисотстраничный роман из прошлогоднего списка по зарубежной литературе, а та самая книжка-тетрадь – ну, помните, куда сие почтенное семейство записывало основные события своей жизни?

8 ноября – театр.doc «Geroin-ja» (на основе текстов живого журнала Александры Коварской, автор идеи Н.Берман). В рамках программы «Документальные дни».
Пришла на спектакль-читку, совершенно ничего о нём (кроме названия), не зная: с утра позвонила Махова и позвала. В принципе, не могу сказать, что я – поклонник доковских спектаклей или в принципе современного псевдо-остро-социального вербатима, но тут как-то удивительно оказалось всё «в точку».
Две девушки читают записи из ЖЖ покончившей с собой героинщицы. Реально жившая в Берлине русская девушка вела два блога: в одном в подробностях описывала свои приходы, героиновые ломки, попытки завязать, физические страдания (этот ЖЖ – geroinja – читает Лена Махова), в другом – обычную жизнь позитивной девушки, которая катается на велосипеде, живёт с кошкой, готовит вкусности, где-то работает (читает Ксения Орлова). Удивительно, но эти дневники почти ничем не перекликаются друг с другом, в них не описываются одни и те же события, и при всём желании вторую девушку сложно уличить в каких бы то ни было сложностях, а уж тем более – несовместимых с жизнью. Вообще, удивительно, что настоящий текст, написанный о настоящей жизнью настоящим человеком оказывается по воздействию даже сильнее, чем иной текст литературный. Становится очевидным, когда вербатим подставной и специально под спектакль подогнанный и придуманный, а когда нет. Подставной никогда подобной реакции не вызовет.
Думаю, что в итоге из этой читки всё-таки получится спектакль. Читка получилась очень актёрской – хоть девушки только сидят на сцене, зачитывая тексты с ноутбуков (если Ленка ещё и встаёт, читает одну из записей по памяти, уходит за кулисы, то Ксения – только сидит), но их слова, интонации (по сути – простые, без надрыва, истерики, требования жалости) цепляют неизбежно. И, хотя не совсем понятно, в чём сверхзадача постановки, как пример именно документальной прозы – отлично.
Читка заканчивается идущими по экрану комментариями к записи о смерти Саши: в них, собственно, суть всех нынешних интернет-юзеров. От искреннего сочувствия и дежурного RiP до выпадов типа «это всё фейк lol я ржал» и «так тебе и надо».
(c) я
( +4 )
Жаль только, что спектакль начали очень поздно (ещё и с задержкой после предыдущего) - очень хотелось остаться и на обсуждение тоже, но пришлось бежать домой.

Фотографии by Лена Пименова vniz_karmawkami
ура-ура, ко мне применили моё любимое заклятие двойной экспозиции! :)

( + ыщщо )

26 октября - Проект фонда театров Эмильи-Романьи (Италия) «Барышни из Вилко» (Ярослав Ивашкевич, реж. А.Херманис). После того, как в прошлом году совершенно бездарно пропустила одиознейшую «Сонечку» Херманиса, точно решила, что больше таких ошибок не повторю. Жалко только, что в этот раз совсем не повезло с переводом – очевидно было, что бегущая строка демонстрировала лишь малую часть того, что было сказано, а за два месяца изучения итальянского я, разумеется, не научилась понимать такие объёмы связанного текста.
От этого спектакля осталось впечатление чего-то чудного, печального и светлого, но одновременно с этим чего-то безнадёжно-грустного, ушедшего и уже никогда-никогда не имеющего возможности быть. Как было сказано? «Пережитие эмоции смешивались с призраками воспоминаний». Из чего-то подобного и получается само кружево спектакля: из вымысла, стремления, мечтаний, из свершившейся реальности и из того, что свершалось только в мыслях, из переплетения настоящего и прошлого с чем-то третьим, неслучившимся. И вместе с тем: такой жестоко-безысходный, однозначный финал: не всегда любовь\влюблённость – это нечто лёгкое, пасторальное, мимолётное.
Мне безумно нравится «картинка» спектакля – такой идеальный деревенский быт маленького поместьица, каким его и представляет среднестатистический городской обыватель вроде меня. Солнечные, медовые цвета, запах сена и молока, варенье на полочках, цветастые длинные юбки, старомодные причёски… Время сглаживает всё плохое и неловкое, оставляя только такой, концентрированно-прекрасный образ. Шесть сестёр – Зося, Туня, Йола, Юлься, Казя и Феля – сливаются для главного героя Виктора в какой-то один образ: памяти, чувства, сена, мукИ, случайного непреднамеренного эротического влечения. Да, эротизм, как мне кажется – важное ощущение для этого спектакля.
Не смотря на все безусловные плюсы спектакля, целостного ощущения не сложилось, было чувство лоскутного одеяла – многие моменты казались разорванными, несвязанными. Вообще, я как-то опоздала записать впечатления сразу после просмотра; а теперь в памяти возникают лишь отдельные картинки. Например, такой осязаемый пруд и то, как Виктор и Туня плыли в лодке – как будто бы совсем в настоящей лодке! Или как умершая Феля бьётся в стеклянном гробу вместе с разными склянками-сковородками, как будто силясь вырваться, но не может. Или как сёстры отделяются друг от друга стеклом персонального шкафчика – как это обычно бывает, приходит кто-то извне и разбивает целый привычный и слаженный мир на множество дробей. Или как красиво вешается Туня – в старом шкафу, из которого Виктор в самом начале спектакля извлекает этих сестёр – не выдерживает, надо думать, первого настоящего чувства, которому не может быть какого бы то ни было выхода и исхода.
Иногда лучше не возвращаться в прекрасные воспоминания, чтобы не убить их. Во всех смыслах.

28 октября – театр им. Маяковского «Месяц в деревне» (И.Тургенев, реж. А.Огарев). Пригласили на пресс-прогон спектакля пофотографировать (правда, я со своей задачей справилась плохо: решила, что, наверное, надо предпочесть общие планы портретам, и в итоге объектив не взял свет этой сцены). Прессе показали только первое действие, но этого было, в принципе, достаточно, чтобы судить обо всём спектакле; так я до сих пор и не решилась пойти и досмотреть полностью.
Честно говоря, я вообще эту пьесу не люблю – скучноватая она какая-то, о том, как люди с этой скуки и дуреют. Но если, скажем, архивный фоменковский спектакль было интересно смотреть как минимум из-за очаровательных молодых артистов, то тут… горы ухищрений, разные эффекты, непонятные бабы с красными косами, практически эстрадные номера, внушительные декорации, красивый свет, но всё это – пусто. Спектакль получается совершенно несмотрибельный, тягучий, ниочёмный – а все эти странные вставки с танцующими полуголыми дамами ещё больше рассыпают действие.
Основная масса персонажей кажется совершенно пустыми гапитами, повторяющими вложенный в их уста текст, эмоции выражаются кривлянием; не отпускает ощущение какой-то беспробудной провинциальщины, моссоветовщины (хотя я не видела тех постановок, что были сотворены в театре им. Маяковского до «смены власти» - и, кажется, к счастью, что не видела, потому что поговаривают, будто бы «Месяц в деревне» вышел гораздо лучше). Единственным живым человеком на сцене мне показалась Полина Лазарева: быть может, я предвзята к этой актрисе, но тем не менее – её искренность радикально контрастирует с яростным и нескончаемым переигрыванием партнёров по сцене. Симонова, чьим бенефисом, по сути, должен стать этот спектакль, играет совершенно не ту Наталью Петровну, о которой писал Тургенев (начнём хотя бы с того, что при всём желании и хорошей форме на тридцать лет она не выглядит – да и, похоже, не пытается). Про Колокольникова и вовсе писать не хочется – никогда не понимала, чем этот актёр привлекает, потому что главный его инструментарий тоже сводится к кривляниям и паясничаниям.
В общем, как-то так. Искренне надеюсь, что мой пост не спровоцирует холливар и прочие бурления. Вот вам фоточки, дорогие друзья, и всем котов.
(c)я
( +4 )
30 октября – театр Meno Fortas (Литва) «Гамлет» (У.Шекспир, реж. Э.Някрошюс).Вот сейчас я на самом деле не знаю, что написать о спектакле. Потому что это был, кажется, самый прекрасный и самый страшный спектакль из виденных когда-либо.
Спектаклю почти что двадцать лет, говорят; но, в отличие от многих «проходных» вещей, которые заигрываются и затираются в первую пятилетку, в данном случае, как с хорошим вином – вкус меняется, но ценность неизменна и неоспорима. В нём – усталость от распрей и неотвратимость, предопределённость мести, покорность долгу. Седовласый Гамлет.
Рядом со мной сидела женщина, которая в антракте, шумно ругаясь, сбежала. Для меня же «Гамлет» стал, кажется, главным потрясением нынешнего театрального сезона (хотя… если подумать, то, может, и нынешней театральной жизни в принципе): первый раз хотелось в финале рыдать в голос, но вовсе не потому, что кого-то жалко, а потому, что нет жалости здесь вовсе – ни к Гамлету, ни к Тени, ни к Гертруде, ни к зрителю, ни к кому. Подумалось, что играть у Някрошюса, тем более, в таком спектакле – в какой-то степени и есть настоящее актёрское бесстрашие.
Наверное, никакой другой режиссёр не умеет так же невообразимо и мастерски эксплуатировать стихии: лёд, воду, огонь, морось, прах. Ледяная люстра плавится здесь под горящими свечами, льдом призрак отмывает ноги Гамлету, из глыбы льда извлекается кинжал – не орудие самой мести, но её символ.. Явление Призрака (Видас Пяткевичюс), кажется, самое эффектное из виденных; но массивная фигура в белой шубе вдруг оказывается сухоньким старичком в военной форме, который сначала отдаст приказание мстить, а потом, в финале, будет совсем по-детски рыдать над телом Гамлета, будто бы ужасаясь тому, на что толкнул собственного сына и к чему всё это привело. Гамлет – отбунтовавший своё (неслучайно, видимо, на эту роль Някрошюс пригласил известного литовского рок-музыканта Андриуса Мамонтоваса), успокоившийся, идущий на месть и отдающий себе полный отчёт в самозаклании. Кажется, он и не видит-то этого смысла – мстить, но послушно берёт на себя роль марионетки собственного предназначения. Этот Гамлет – не «неудобный» и взбеленившийся подросток, он взрослый, зрелый человек, но всё так же легко сминаемый шекспировской страстью вечных истин.
Ещё меня всегда поражали женские образы у Някрошюса. Живая, невротичная Офелия (Виктория Кудотио), рядом с которой Гамлет даже сам как будто оживает на время; вызывающая отвращение Гертруда (Далия Зукувине-Сторик), которая всё-таки всё знает, но не зачинщица. И все жители прогнившего Датского королевства живут под заточенным кольцом, готовым вот-вот упасть и перемолотить к чертям весь этот нестройный, гадкий, опустившийся исковерканный мир.
Жестокость – главное действующее лицо трагедии по Някрошюсу. В этом спектакле жестокость концентрирована, люди теряют в ней человеческий облик, нет ни положительных, ни отрицательных персонажей, а самым душевным кажется Призрак Отца Гамлета. В своей жестокости персонажи близки к первобытному стаду, и даже странно, как это они за столько часов действия не начали рвать друг друга когтями и перегрызать глотки. Эта постановка – тёмная бездна, в которой трупы складывают в кучи, а смерть изощряется и изгаляется над каждым.
Космический спектакль.
Повторюсь – самый страшный и самый прекрасный. И если понятие «катарсиса» существует в действительности, то именно здесь – концентрированная его суть.

Меня, если честно, в последнее время не сильно радует периодичность посещения театров, но что делать – меня и наличие свободного времени не радует. Постараюсь как можно быстрее написать отзывы на все просмотренные спектакли, а то у меня ещё октябрь не описан.
20 октября – Большой театр «Утраченные иллюзии» (по мотивам либретто В. Дмитриева, основанного на одноименном романе О. де Бальзака; композитор Леонид Десятников, хореограф-постановщик Алексей Ратманский, дирижёр Александр Ведерников). Вот, как оказалось, этот спектакль ещё и на нынешнюю «Золотую маску» номинировали. Вообще, я всё хотела его посмотреть на 3 курсе, ибо Бальзак в программе по зарлиту фигурировал, а посмотрела только сейчас (не знаю, как у меня будут обстоять дела с походами в ГАБТ далее, если учесть нынешнюю ситуацию).
Скажу сразу, что писать про балет мне весьма сложно, много сложнее, чем про современный танец или хотя бы про оперу (балетом я как минимум не занималась). Поэтому сужу исключительно сенситивно.
Для начала – при чём здесь Бальзак?! Даже зная текст книги, без либретто в этом балете не разберёшься, приходится каждое явление подглядывать. Но не в этом дело: в «Иллюзиях» дело даже не в том, что Люсьен превращён в композитора, а в том, что… как бы это сказать? В том, что все конфликты сведены к простенькому пересказу, с которыми даже зачёт по зарлиту Шишкину не сдашь. Между прочим, первая постановка данного балета в каких-то далёких 30-х годах с треском провалилась.
В рецензиях на эту постановку принято хвалить оригинальную музыку Десятникова, но я даже не знаю, стОит ли это делать, потому что на мой взгляд, музыка перенасыщена цитатами и постоянно кажется, что вот-вот, да и угадаешь, откуда это. Понравилось вокальное соло – меццо-сопрано исполняет арию на стихи, кажется, Тютчева.
Что касается классической хореографии, в которой я почти ничего не смыслю: даже мне заметно, насколько простыми приёмами наградил хореограф танцовщиков. Нет, определённо, раньше балет в Большом нравился мне куда больше, чем опера в Большом (тут вообще, кажется, два везения на десять провалов). Но тут хореография, простите, откровенно школярская. Главный минус исполнителей – в бесконечной пантомиме, каких-то совершенно ненужных и неестественных, пошлых ужимках. Это жутко раздражало с самого начала – кажется, ни в каком другом балете ничего подобного не видела.
А ещё я впервые смотрела спектакль, в котором действие (второе) длилось меньше 20 минут.
Вывод: ничего примечательного.

22 октября – МХТ им. Чехова «Письмовник» (М.Шишкин; реж. М.Брусникина). Новый роман любимого автора я дочитала за день до спектакля. Разумеется, понимала, что нельзя избежать сравнения «Письмовника» с «Самым важным» Каменьковича (так как это, наверное, некий образец постановки Шишкина, работы с его текстом и языком). Первое впечатление от МХТовского «Письмовника» было именно в том, что текст теряется, не выходит естественно, не может стать собственной речью персонажей, хотя именно в «Самом важном» он трансформировался в речь до совершенства. В итоге если монологи ещё куда не шло, то диалоги совсем не звучат, появляется какая-то излишняя сентиментальная интонация. Вообще, получившаяся вещь какая-то излишне мелодраматичная, даже в некоем роде бабская – все подтексты упрощены, оставлена лишь обыкновенная в какой-то степени история любви. Наверное, спектакль следует смотреть до прочтения книги, чтобы не ставить ему высокую планку – хотя, с другой стороны, многое просто совсем не поймётся без прочтения. В итоге постановка получается много хуже книги, чего как раз о «Самом важном» сказать нельзя, потому как там выходят величины примерно одинакового уровня.
Очень жаль, что совершенно никак не обозначается то, что главные герои пишут друг другу (или не друг другу?) из разных времён. Для меня, кстати, осознание именно этого факта было источником надежды в романе – потому что а вдруг Володя в итоге встретил всё-таки свою разноглазую Сашеньку?.. Вообще, этого главного чувства, противопоставления войны, в которой нестерпимо хочется жить мирной обычной жизни, в которой жить совсем-совсем не хочется – в спектакле этого нет совсем, ни на секундочку. Обо всех кошмарах войны, так натуралистично описанных Володей, здесь попросту умолчали.
Быть может, из-за того, что смотрели мы ещё предпремьерный показ, было много чисто технических недочётов: главным образом, в те моменты, когда актёры читали текст одновременно с текстом, начитанным на фонограмму, живой речи было почти не слышно (правда, мне, например, помогало знание текста, а как остальным?). Много банальных приёмов: проекции (при чём здесь Одри?!), злоупотребление детьми на сцене (которые абсолютно деревянные и кривляющиеся, а не играющие) + совершенно жуткий финальный выход в карнавальных костюмах – ну зачем, зачем, зачем?! Актёры, кажется, тоже пока не разыгрались: отчего-то излишне в последнее время воспетая критиками Яна Гладких (Саша) в своей усталости куда более убедительна, чем в радости и любви; Александр Голубев (Володя) будто бы больше увлечён предчувствием сражений, чем своей Сашенькой. На мой взгляд, безусловные актёрские удачи – как раз у второстепенных персонажей: у Тополянского (слепой отчим Володи; с ним, кажется, связан единственный уместный момент с проекциями – когда слепой человек стоит на фоне мелькающих фотографий, как бы стараясь слиться с ними и стать вдруг уместным), Добровольской (Ада) и Хомякова (отец Саши – получился точь-в-точь, как представляется во время прочтения!). Разумеется, моноспектакль в спектакле в исполнении Добровольской просто нельзя не упомянуть, хотя это делают все, кто пишет про «Письмовник».
Нет, вообще неплохой спектакль, похож на ученическую работу. Просто жаль, что полифонический Шишкин как-то разом оказался сведён до житейской банальности, срывающейся на истерики. Неординарному автору необходим неординарный режиссёр.

23 октября – МХТ им. Чехова «Мастер и Маргарита» (М.Булгаков, реж. Янош Сас). Постараюсь быть как можно менее многословной, потому что как-то совсем не хочется вступать с кем-то в полемику и кому-то что-то доказывать. Пробежалась по интернетам: все ругают. Вообще, по-моему, «МиМ» как не поставь, не сними – всё равно все обругают обязательно, на чём свет стоит. Кажется, самый субъективный по прочтению роман: у каждого со школьных лет своё, неискоренимое представление о каждом из персонажей, и любое вмешательство в это представление воспринимается враждебно. Поэтому я как-то изначально настроилась к спектаклю по-доброму, чтобы не ругать и не орать «Не такая Маргарита! Не такой Воланд! Не такой Мастер!». Нет, ну правда. Кто из нас был у Булгакова в голове? Вот-вот.
Венгерский режиссёр, выбирая между философией и шоу, выбирает шоу. Да, он отодвигает на задний план религиозный, внутренний и ещё чёрт-знает-какой конфликт и подтекст, но – он делает своё шоу с таким заразительным драйвом, с таким вкусом, с таким размахом, что даже как-то забываешь о том, что любого постановщика «Мастера и Маргариты» общепринято ненавидеть, если хочешь прослыть человеком, до кучи смыслящем в искусстве. От спектакля очень чёткие ощущения кинематографичности и именно драйва; влюблённости в профессию, удовольствия, которое получают все до единого участники творческого процесса. Да, можно сколько угодно говорить, что Маргарита на самом деле брюнетка и уж точно без проблем со свистящими согласными (хотя о дикции героини Булгаков ничего не говорил))))), что актёр, играющий Воландом, не имеет права подрабатывать Дедом Морозом на новогодних чёсах, что зрители, которые радуются деньгам с потолка, - последние идиоты (хотя к нам вот упала бумажка, а там Булгаков – и это здорово!) и что нафига вообще в драматическом театре проекции и никакого психологизма. Можно сколько угодно с пеной у рта доказывать, что «не так всё было», что «мы бы поставили в стопицот раз лучше» и что венгру Булгакова никогда не понять, а по цене билета становится понятно, зачем вообще всё это ставили…
А для меня это был Бродвей.
И – как прекрасно горел роман!..